Зачем балерине молоток

Чанель не сдержал своего обещания. Когда мы втроем с Капри и моим знакомым корейцем встретили возвращающуюся с кофейни Анну на Карловом мосту, Чанель тщательно просканировал взглядом своих карих и чуть навыкате глаз ее фигуру, прежде чем поздороваться и представиться. Я терялся в догадках, какова будет реакция девушки, но она сохраняла невозмутимое спокойствие, только на мгновение ее губы недоуменно раскрылись, обнажая верхний ряд зубов. То, как она сделала это, - специально или непреднамеренно, не осталось незамеченным Чанелем: его глаза загорелись, и я предостерегающе слегка пихнул его в бок. Где-то в глубине моего порочного существа зашевелилось какое-то непонятное щемящее и тягостное чувство. - Рада познакомиться с тобой, Чанель, - смущенно улыбнулась Анна, поглаживая Капри по макушке. - Какое-то время он поживет с нами, - мрачно сказал я. Эта идея уже не казалась мне привлекательной. Захотелось схватить Анну в охапку и скрыться с ней в неизвестном направлении. – Пока не освоится и не осядет. Девушка вновь не показала своего удивления, лишь выжидающе смотрела на нас с Чанелем. Лучи вечернего майского солнца падали ей на лицо, мягко очерчивая его овал и путаясь в мягких локонах. Анна стояла и жмурилась, а на ее лбу пролегла складка, которую мне сейчас же захотелось разгладить указательным пальцем. Черт бы побрал тебя, внезапный и такой неуместный приступ нежности. - Я не буду вам мешать! – Чанель энергично замахал руками перед лицом Анны. – Я даже готовить на троих могу. А если вам приспичит заняться сексом, я могу с собакой погулять вокруг дома! Капри одобрительно гавкнула, а щеки Анны покрыл мягкий румянец, и она спрятала свою улыбку в легкий вязаный шарф. Я любил пражскую весну почти так же сильно, как и осень. В начале мая город наполнился кисловатым запахом сирени, ароматом сладкой чешской выпечки и жареных колбасок с хрустящей корочкой, доносящимся из уличных кафешек в исторической части Праги. В это время одна из самых красивых европейских столиц становилась излюбленным местом путешествия туристов со всего мира, и за время проживания в городе я заметил, что мои соотечественники с особой любовью знакомятся с Прагой. Раскрепощенные, приветливые, а порой чересчур жизнерадостные европейцы не стали для меня открытием: прожив несколько лет своего подросткового периода в Ванкувере, я привык к менталитету, характерному для жителей европеоидной расы высокоразвитых стран. В конце концов, мой характер сформировался под влиянием американской культуры, а потому я чувствовал себя достаточно комфортно в европейской стране. Тем не менее, когда я впервые шагал по Староместкой площади, закинув за плечо скрученные в тубус картины, я казался чужаком, отвергнутым, ненужным и нелюдимым. Глубокой ночью, когда пражане сладко спали в своих теплых постелях, я выкатывал купленный на старательно отложенные мной деньги подержанный мотоцикл Yamaha R1 и гонял по пустым улицам, выплескивая свою озлобленность на весь мир вместе с адреналином. Скорость спасала меня от отчаяния, накатывавшего на меня с каждым новым днем. Беспомощность стала моим верным спутником и, скрываясь за стенами мастерской, я вновь и вновь разрывал на тысячи мелких кусочков очередную неудавшуюся картину. Секс с незнакомками стал для меня наваждением. Всякая незаконченная картина неизменно приводила к безумному животному сексу. Девушки, которые еще несколько минут назад выступали в качестве моделей-натуршиц, вмиг оказывались в моей постели, на столе, на комоде, на полу, у стены… Я мог взять их, где угодно, вымещая на их красивых телах всю свою злобу, обиду и разочарование. Они думали, что встретили неистового любовника, но это была лишь жалкая попытка забыться. После любовных утех ни одна из девушек больше никогда не переступала порог моей мастерской. … За окном шумел ветер, возвещая о приближении первой майской грозы. На улице потемнело, а небо приобрело странный желтовато-серый окрас. Гуляющие по Карлову мосту туристы спешили поскорее сделать последние снимки и спрятаться от надвигающейся бури в одном из уютных пражских ресторанчиков и сувенирных лавках. Был один из тех дней, когда Анна могла вдоволь насладиться выходным, нежась в теплой, нагретой нашими телами, постели до самого вечера. Чанель разбудил нас в половину девятого утра, гремя мисками, стуча ножом по дощечке и напевая басом себе какую-то песню с рваным ритмом. Мастерскую заполнил аромат жареного мяса, и я непроизвольно сглотнул слюну: все-таки повар из моего корейского знакомого был отменный. - Вставайте, сони! – воскликнул Чанель на английском, затем подошел к нашей постели и потянул одеяло за край, пытаясь стащить его с нас, и я резко вцепился пальцами в лоскут ткани. Чанель остановился и недоуменно взглянул на меня. - Пардон! – усмехнулся он. – Ты, наверное, без трусов? Я грубо выругнулся на китайском себе под нос. Беспардонность парня зашкаливала. - У нее сегодня выходной, - шепнул я, мельком кидая взгляд на спящую на животе Анну. Во сне ее рот был приоткрыт, и из него тонкой струйкой стекала на подушку слюна, совсем как у младенцев. - Ты, наверное, ее очень любишь, - невзначай заметил Чанель, слегка покачивая головой. – Я и не думал, что ты можешь быть таким нежным. Замечание корейца заставило в моем сердце что-то больно кольнуть. Он просто не догадывался о моих истинных мотивах, и я совсем не собирался раскрывать их. Пока я выбирался из постели, Анна перевернулась на бок и, поджав под себя коленки, засопела носом. Мне пришлось поспешить и скрыться в ванной: каждый проведенный с ней день опускался тяжелой ношей на мои плечи, и я понимал, что мне не удастся сбросить этот груз до тех пор, пока я полностью не встану на ноги. Контрастный душ помог мне освежить голову, и приободренный я смело шагнул в мастерскую. Чанель забрался на кровать, усевшись по-турецки в ногах у Анны, и что-то рассказывал ей на ужасающей смеси корейского, китайского, английского и чешского. Чешский особенно смешно выходил у него, я не смог сдержать улыбки, несмотря на всю дикую странность ситуации. Но улыбка мгновенно сползла у меня с губ, когда я увидел девушку. Она полулежала на чуть приподнятой подушке, слегка склонив голову влево и цепляясь тонкими пальцами за край одеяла. Ее лицо было помятым, волосы спутанными, а взгляд затуманенным. Пересохшие губы были приоткрыты, а около глаз собрались мелкие, едва заметные морщинки: она улыбалась Чанелю одними глубокими серыми глазами. Я не мог справиться с неожиданно застрявшим у меня в горле комом. - Наконец-то, - заметил меня парень, даже не думая вставать с постели, и Анна повернула ко мне голову. Мне пришлось приложить усилия, чтобы не отвести глаза от ее задумчивого взгляда. … На мгновение за окнами стихло, а затем первые тяжелые капли упали на подоконник, и вслед за ними на город обрушилась первая майская гроза. Мы с Чанелем и Капри молча наблюдали за тем, как Анна разминается: в ее танцевальной студии намечалось какое-то выступление, и все свободное время она посвящала балету. Я не злился на сидевшего рядом на диванчике корейца: в конце концов, я ведь не любил Анну по-настоящему. Я ведь не любил ее, правда? С шумом отпивая собственноручно приготовленный эспрессо, Чанель внимательно следил круглыми глазами за фигурой девушки, изредка издавая какие-то восторженные звуки. Я видел, что поначалу Анна стеснялась, и ее движения не были слишком четкими, но затем, войдя во вкус и перестав обращать внимание на двух мужчин, кидавших на нее заинтересованные взгляды, она целиком отдалась танцу. - Она никогда не заставляла тебя это делать? – спросил Чанель, поведя бровями в сторону усевшейся на коврике Анны и растягивающей паховые мышцы. Ее ноги, скрещенные по-турецки, практически лежали на полу. - Нет, - удивленно ответил я. Отставив кружку с недопитым кофе в сторону, парень резко вскочил на ноги, зашагал на середину мастерской и уселся на пол, повторяя позу, в которой сидела Анна. От непривычки и без подготовки, Чанеля окутала боль, но он мужественно сдержался от рвущегося наружу стона, сморщившись и делая вид, что у него все в порядке. Но девушка, заметив потуги непоседливого гастарбайтера, на четвереньках подползла к нему и испуганно свела его ноги вместе, едва прикасаясь к его коленям. - Нельзя так, - предостерегающе сказала она на английском, глядя на затерявшегося где-то в облаках Чанеля. – Ты заработаешь растяжение. Сначала надо размяться. Против своей воли я стремительно направился к этим двоим и пустился рядом с корейцем. - Пак Чанель, - едва раскрывая рот, зло вымолвил я. – Выпру из мастерской. Но тот в ответ лишь загоготал веселым басом. Под равномерный шум стихающей грозы мы делали зарядку, внимательно следя за движениями, которые показывала нам Анна. У меня не было ни малейшего желания напрягать свое тело, но сейчас, находясь рядом с Чанелем, я чувствовал, что не хочу уступать ему. В конце концов к нашей странной троице присоединилась Капри, вертясь вокруг нас и путаясь под ногам. Ее радостный лай заглушал наши мучительные стоны, когда Анна по очереди мягко надавливала на наши спины, заставляя грудью прижиматься к коленям вытянутых вперед ног. - Ой-ой-ой-ёёёёёей! – задыхался кореец, нервно дергая руками и вытирая о штаны выступившие на глаза слезы. – Ты слишком сильно давишь! Анна ослабила давление, переместив ладони ближе к его пояснице. - Так лучше? Расслабь мышцы, - тихонько просила она у Чанеля, наклоняясь почти к самому его заостренному на конце уху. Я успел заметить, как он дернулся, а его глаза забегали. - Закрой глаза, - и кореец послушался. - И не открывай, - приглушенно выдавил я из себя, устраиваясь позади Анны на коленях, властно впиваясь губами в нежную кожу на ее тонкой шее и запечатлевая на ней собственнический поцелуй.