Зачем балерине молоток

В конце мая, когда в Прагу в свои права вступило лето, Анна уехала на несколько дней навестить родителей, и я был безмерно благодарен ей за этот маленький подаренный кусочек личного времени. Посадив девушку на автобус на станции Желивскего, мы с Чанелем и Капри побрели пешком до мастерской. Возвращаться в пустое помещение не хотелось, поэтому мы всячески старались оттянуть тот момент, когда нам придется очутиться в доме, лишенном девичьего очарования. Но теперь у меня было время обдумать все, что случилось со мной за последние месяцы жизни в чешской столице. Я мог спокойно погрузиться в тягостные воспоминания, не обращая внимания на безостановочную болтовню корейца. Его присутствие не раздражало меня: когда он находился рядом, я ощущал какую-то спрятанную далеко внутри меня привязанность. Его увлеченная стряпня по утрам и неуместные шутки – это то, что держало меня в пражской мастерской, останавливая от совершенно необъяснимого желания сбежать. Я не знал, собиралась ли Анна рассказывать своим родителям обо мне, и с затаенным ужасом открывал приходящие каждый вечер смски от девушки. Она спрашивала о Капри, о Чанеле, о моих картинах. Каждое ее сообщение заканчивалось одной и той же фразой: «Я скучаю по тебе, мой художник». Я представить себе не мог, как скоро мне придется отчаянно, до боли в груди, до пустого звона в голове скучать по ней – моей маленькой балерине. … Очередная вечерняя вылазка с неугомонным Чанелем, который продолжал бить баклуши, не думая о завтрашнем дне, закончилась в американском баре Bugsy’s, включенном журналом Newsweek в число двадцати лучших баров мира. Выпившие не по одной бутылке чешского пива и изрядно захмелевшие, мы, попавшие в настоящую жаркую гангстерскую атмосферу, почувствовали себя совершенно свободными. Взявшись за напитки покрепче, мы нагло обсуждали фривольных девушек, кидавших на нас заинтересованные взгляды. Откровенно сексуальные, распущенные и уверенные в себе, они недвусмысленно намекали о желании уединиться. И мое затуманенное алкоголем сознание поддалось. Я был просто мужчиной. Добредя в обнимку с клубной красоткой до входа в мастерскую, я остановился: за дверью была Капри. - Не дергайся! – грубо схватил я за запястья высокую жгучую брюнетку с пышной грудью в коротеньком темно-зеленом платье и в чулках, от одного взгляда на которые я заводился, и отпихнул на лестничную площадку. Холодный лунный свет, пробивающийся сквозь узкие запыленные окна, падал на ее красивое лицо с высокими скулами. Глаза незнакомки горели, и в ее темных зрачках я мог видеть языки бушующего внутри нее пламени. Откинув сумочку на пол, девушка опустилась передо мной на колени и вцепилась длинными пальцами с безупречным вечерним маникюром в пряжку на моем ремне. Что ж, так даже лучше. Ее послушность нравилась мне. Я нежно провел ладонью по ее щеке, заставляя поднять на меня глаза. Но затем, почувствовав власть над беззащитной незнакомкой, я, снисходительно улыбнувшись, резко дернул ее за волосы, прижимая лицом к паху. - Приступай, - коротко приказал я девушке и закрыл глаза, ощутив на своей плоти теплый умелый язык. Мне было плевать, кто она и почему позволяет себе быть униженной мужчиной. Мне было плевать, есть ли в ней хоть капля достоинства. Мне было плевать, что сейчас она стояла на коленях на холодном каменном полу и ублажала меня прямо на темной лестничной площадке. Она хотела этого, и она это получила. Я не заботился о том, причиняю ли девушке боль, яростно притягивая ее за волосы и рывками подаваясь ей навстречу. В глухой тишине раздавались лишь наши пошлые, не обремененные хоть каплей чувственности стоны. Я не мог сказать наверняка, уловил ли движения на лестничном пролете, ведущем на второй этаж, или раздавшиеся торопливые шаги были лишь плодом моего нетрезвого воображения. Подняв искусную соблазнительницу на ноги, я самостоятельно закончил начатое, грубо вбиваясь в прекрасно сложенное молодое тело. - Я вызову тебе такси, - выдохнул я, когда мое сердце вернулось к исходному ритму, постепенно проясняя спутавшееся сознание. - Спасибо, - прохрипела девушка, одергивая платье и внимательно рассматривая себя в зеркальце, остановившись напротив луны. – Ты даже не спросишь моего имени? Партнерша по случайному сексу с укором глянула на меня, но встретилась лишь с моим безразличным взглядом. - Зачем? - Хм, да это я так, мало ли, - девушка пожала плечами и круто развернулась на каблуках. – Чао, узкоглазый. Секс с тобой был охренительным. - Проваливай уже, белая лошадка, - устало махнул я рукой. Короткий смешок – это было последнее, что я услышал от незнакомки. Нарочито сильно стуча каблуками, она, ни разу не оглядываясь, исчезла из поля моего зрения. … Капри не разбудила меня, как обычно, в половину восьмого утра. Я не чувствовал, чтобы кто-то пытался стянуть с меня одеяло или пощекотать шершавым языком за пятку. Капри не разбудила меня, потому что ее не было в мастерской. С трудом оторвав голову от подушки, я несколько мгновений посидел, ожидая, когда неприятные цветные квадратики перестанут мельтешить у меня перед глазами. Я не помнил, как и когда оказался в постели, лишь полная физическая расслабленность напоминала о близости с женщиной этой ночью. Нахмурившись, я неспешно оглядел пустую комнату, и тихая паника начала прокрадываться в мое сердце. Только сейчас я уловил повисший в мастерской терпкий аромат макиато. На комоде стояла чашка с фирменным логотипом «Mamacoffee», но я помнил, что не пил кофе накануне. В мире есть только один человек, который мог поставить ее сюда. Анна. Путаясь в одеяле, я подскочил к комоду. Мое сердце на миг остановилось, когда мой взгляд наткнулся на клочок бумаги. Схватив его дрожащими руками, я нервно сглотнул. «Я не знаю, чего тебе еще не хватает, Крис. Просто обещай быть счастливым. Анна». Она писала наспех: буквы криво плясали, словно смеялись надо мной. Мой хрупкий мир в одночасье рухнул. Анна была там, на лестнице. Она видела и слышала достаточно, чтобы иметь право уйти. Просто оставить меня на растерзание угрызениям совести, горестным мукам и тяжелым разбитым мыслям в полном одиночестве. Моя маленькая балерина ушла, забрав с собой все, что вдохновляло меня. Обведя мастерскую пустым взглядом, я увидел на подоконнике изношенные пуанты. Они сиротливо лежали, переплетенные атласными лентами. На них больше никогда не встанут, и оставленные балетные туфельки казались мне еще меньше, еще старее, еще некрасивее. Такие дорогие сердцу пуанты, - это было единственным, что оставила Анна. Я никогда не думал, что этой девочке, в которой я отыскал мою потерявшуюся Музу, хватит смелости уйти. Я был уверен, что привязал ее достаточно крепко к себе. Я слишком сильно ошибался, недооценивая эту мужественную девушку, и теперь пожинал свои плоды. Переведя взгляд на кружку с остывшим кофе, я не сразу сообразил, почему очертания вдруг стали такими размытыми. Врет тот, кто уверяет, что мужские слезы скупы. Проклятая соленая жидкость застилала мне глаза, стекала по щекам и капала прямо в кружку, разбивая тонкую золотистую пленочку кофе. А что, если мне это все приснилось? А что, если это – не самая удачная шутка? А что, если это Чанель разыгрывает меня? Я ухватился за эту мысль, подбегая к двери, в надежде услышать радостный лай Капри, возвращающейся с прогулки. Ответом мне была гнетущая тишина, лишь изредка разбавляемая приглушенными голосами, доносящимися с Карлова моста. Анна просто ушла, и я действительно не знал, должен ли бы радоваться. Меня теперь абсолютно ничто не держало в этом городе. Даже если б я хотел оставить все прямо здесь и сейчас, я не мог: мое пребывание в Праге было нелегальным. И хоть пан Элиаш Чап старательно занимался оформлением моих документов для официального участия в художественных выставках, я не мог кинуться в аэропорт и купить билет на ближайший рейс до Шанхая. Я все еще оставался нежелательным иммигрантом. Зачем мы пошли в тот бар, Чанель? Почему не остановились после первой бутылки крепкого пива? Почему ты хоть на секунду не заставил меня подумать об Анне? Где ты сейчас, Чанель? Почему ты не возвращаешься в мастерскую? Здесь слишком много места для меня одного и моих печальных картин. Рев черного байка Yamaha R1, несущегося по пустой ночной автостраде, заглушал мой крик. Я отчаянно кричал, срывая голос, до боли сжимая руль управления и до упора выжимая газ. Я не разбирал дороги. Мой мотоцикл нес меня вперед. Некогда уютная и надежная Прага стала для меня ненавистной и теперь скрывалась далеко позади.