Зачем балерине молоток

Июнь начался без Анны. Неделя без нее, две, две с половиной… Словно мальчишка, я дрожащими пальцами набирал номер ее телефона, но в ответ слышал лишь протяжные гудки. Словно мальчишка я каждый вечер подъезжал на мотоцикле к кофейне «Mamacoffee», прятался за углом стоявшего напротив здания и высматривал в зеркало байка выходящих из кафе людей. Мне не хватало смелости зайти внутрь, стремительными шагами направиться к барной стойке и поговорить с Анной с глазу на глаз. Я действительно хотел попросить у нее прощение за случившееся. Я перестал понимать, чего я хочу больше: стоящую перед моим мольбертом Музу или прижимающуюся ко мне девушку. Я скучал по Капри, по ее радостному лаю и умному взгляду. По ее шалостям и бесконечным попыткам спихнуть меня во время сна с кровати. Я скучал по ежедневным прогулкам с ней по городу. Я скучал по запаху корма для животных. Я скучал по ощущению натянутого поводка в моей руке и сыпавшейся по светлому паркету собачьей шерсти. Но еще больше я скучал по девушке, приведшей эту собаку в снежный рождественский вечер ко мне в мастерскую. Я скучал по ее тихому голосу и проворным движениям. По ее не совсем умелой, но такой милой стряпне. По болезненной привычке держать все в чистоте и порядке. По такой невинной стеснительности и смущенности каждый раз, когда она оказывалась передо мной обнаженной. Я скучал по теплу ее хрупкого тела, по каждой родинке на коже, по мягким и слегка вьющимся волосам. Я скучал по приглушенному стуку изношенных балетных туфелек по деревянному полу и развевающейся воздушной юбке. По интонации, с которой она разговаривала со своими родителями по телефону на своем родном языке. Я скучал по ее несовершенству, и это было тяжелее всего. - Слушай, почему бы тебе не заявиться в кафе под предлогом отдать вот это? – спросил Чанель, указывая на так и оставшиеся лежать на подоконнике пуанты. – Типа, «ты кое-что позабыла». Достать их, а потом – бац! – и поцеловать ее. - Это будет глупо, - не одобрил я, кидая взгляд на балетные туфельки. - Глупо – это то, как ты себя сейчас ведешь, - пробасил кореец, переворачивая на сковородке яичницу. – Сколько ты протянул? Две с половиной недели? Я нахмурился. На самом деле, с тех пор, как Анна ушла, я потерял интерес ко всему, что меня окружало. Я не смотрел в сторону мольберта, потому что каждый раз у меня в сознании всплывали тяжелые воспоминания о том, как я готовил чистые холсты перед каждым приходом девушки в мастерскую. Я так и не убрал разбросанные кисти: они в беспорядке валялись на полу, и Чанель, каждый раз спотыкаясь о них, грозился выбросить весь мой хлам в окно. Я не возражал. Пока Чанель увлеченно занимался ужином, я поднялся и подошел к окну. Вечернее солнце садилось, освещая Карлов мост мягким оранжево-розовым светом и какое-то время я наблюдал то за гуляющими туристами, то за тихим переплеском волн на Влтаве. Я медленно взял в руки пуанты и провел пальцами по запыленному атласу. Когда-то я был счастлив, держа балетные туфельки в руках, готовясь вручить их Анне. Когда я, держа пуанты за ленты, протягивал их удивленной девушке, от волнения мой голос пропал, и я лишь выдавил из себя что-то невнятное, пытаясь за безразличием скрыть свой восторг. Я стоял, смотрел в окно и прижимал пуанты к груди. Я не знал, что двигало мной, когда я пообещал Анне отыскать этот чертов молоток, и я был счастлив, когда протягивал его девушке. - Чанель, - позвал я своего друга, не отрываясь от открывавшегося мне из окна вида на Старую Прагу. - А? – спросил парень. - Придумай что-нибудь, - попросил я, смущаясь своей просьбе. Чанель крякнул, что-то пробормотал на корейском, но, отложив сковородку и тарелки в сторону, подошел ко мне. Почесывая нос, он что-то усиленно обдумывал. - А если б я сказал, что я втюрился в Анну? – спросил Чанель, опираясь спиной о стенку и глядя на меня круглыми карими глазами. От удивления и неожиданного заявления я поначалу не знал, что ответить. Вглядываясь в мальчишеское лицо корейца, я никак не мог понять, говорит он всерьез или шутит. - Так что бы ты сделал? – улыбаясь, повторил он. – Ты пыхтишь, значит, ревнуешь. Так вот, представь, что эту девушку хочет половина мужчин в этом городе. И она – свободна, как ветер и вольна отдаться любому, кто готов стать для нее единственным. Выпятив вперед нижнюю губу, Чанель стоял с важным и совершенно серьезным видом, и у меня в голове никак не могло уложиться, как этот неугомонный сорвиголова может выдавать такие сентиментальные вещи. - Иди к ней, черт побери! Соберись, тряпка, и иди! Не можешь – ползи. Не можешь ползти – позови меня, и я сам притащу тебя к ней. … Это была идея Чанеля, но я не сопротивлялся. Мы устроились на одном из верхних рядов под открытым небом, чтобы посмотреть на шоу Поющих фонтанов. Около нас толпились веселые туристы, ожидая начала представления и предвкушая интересные световые и водные эффекты. За все время жизни в Праге я никогда не посещал Поющие фонтаны, но сейчас меня интересовало все, что происходило здесь. Я ждал ее, потому что она собиралась танцевать здесь. Наступила тишина, нарушаемая лишь легким июньским ветерком, разгуливающим в листве деревьев. Мои руки взмокли от волнения, а спина похолодела. Мое сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда приглушенно-синий свет озарил блестящую водную стену, ручьи с которой ударялись о землю. Ее хрупкая фигурка выросла на фоне бьющего фонтана незаметно, и я с силой сжал кулаки. Ее плечи были опущены, а распущенные волосы струились по обнаженным плечам. Вдох – выдох. Под аккомпанемент концертного пианино и акустической гитары Анна развернулась к зрителям, и перед моими глазами все поплыло. Я не был готов снова увидеть ее. Моя близость к тебе не знает границ и вопросы всегда ждут ответа. Взмах руки – и фонтаны затихли, погружая импровизированную сцену в темноту. В вечерних сумерках я мог видеть лишь белоснежные очертания моей маленькой воздушной балерины. Анна танцевала, и я ловил восхищенные взгляды сидевших рядом со мной и Чанелем зрителей. А доверие в нас, а не в тысячах лиц, посему важно только лишь это. Анна была прекрасна, слова рвались в самую душу, и я судорожно вздохнул, когда наши глаза встретились. На долю секунды. Она увидела меня – растерянного, смущенного, испуганного. Но и этого было достаточно, чтобы мое сердце в очередной раз сорвалось в пропасть. Открывал я себя с разных сторон. Наша жизнь как две стороны света. Тук-тук-тук. Молоток легко поднимался в воздух и опускался на атласную ткань балетных туфелек. Тук-тук-тук. Прислушивался я к биению своего сердца. Слова мои - это не крик тех ворон, посему важно только лишь это. Тук-тук-тук. Почему этот тихий стук сливался в какую-то непонятную мелодию, согревающую меня изнутри? Доверие я нахожу и в тебе. Песня нового дня еще ведь не спета. Тук-тук-тук. Стучали пуанты, и Анна взмывала в воздух, заставляя тысячи водных потоков последовать ее движениям. Новый взгляд на проблемы в тебе и во мне, посему важно только лишь это. Словно раненая птица, Анна падала на землю, но затем возрождалась снова, поднимая в воздух голубые брызги. Тук-тук-тук. Стук моего сердца преследовал ее по пятам. Я не готов был ее отпустить. Я не готов был жить без нее. Моя близость к тебе не знает границ и вопросы всегда ждут ответа. Мимолетный взгляд темно-серых глаз, резкое столкновение с моими карими, и я теряю все так старательно собранное в кулаки мужество. Это будто был наш танец, но девушка танцевала его одна, вытягивая каждый такт, каждое движение за двоих. А доверие в нас, а не в тысячах лиц, посему важно только лишь это. Тук-тук-тук. Зачем моей маленькой балерине понадобился молоток? Наверное, чтобы разбить окаменевшую скорлупу вокруг моего заключенного в капкан жутких воспоминаний сердца. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Я больше не пытался выровнять стук моего кричащего сердца. Моего отчаянно влюбленного сердца.