Зачем балерине молоток

Моя ладонь медленно скользила по руке Анны, поднимаясь к ее плечу. Я замирал, ожидая, что девушка оттолкнет меня, но она продолжала неподвижно сидеть, повернувшись ко мне спиной, и лишь гусиная кожа выдавала ее волнение. Когда мои пальцы добрались до девичьих ключиц, Анна втянула голову в плечи и еле слышно хихикнула: очевидно, мои прикосновения здесь щекотали. Услышав это совершенно по-детски искреннее и простое «ах-хех», я не сдержался и властно, но вкладывая в свою силу всю нежность, на которую был способен, притянул девушку к себе, обнимая по спины. Мой нос уткнулся в ее волосы, и я с шумом вдохнул их запах. Что-то удивило меня и заставило застыть в таком положении, прислушиваясь к собственному сердцебиению. Я не узнавал запаха Анны. Он не был мне неприятен: он был просто другим, и я не чувствовал в нем другого мужчины. Я был абсолютно уверен в этом, но какие-то тревожные мысли проникли в мое подсознание. Я не мог поймать эту мысль и сформировать у себя в голове. Бессознательно поглаживая большим пальцем девушке ключицы, я сидел с закрытыми глазами и больше всего на свете желал, чтобы время остановилось. - Крис, - спустя какое-то время Анна мягко отстранилась и повернула ко мне голову. Вода начала остывать, и оттого наша кожа вновь покрылась мурашками. А, может быть, это было волнение из-за нашей болезненной близости. В глазах Анны я не увидел осуждения или негодования: она, как и прежде, смотрела на меня из-под прикрытых ресниц, слегка смущенно склонив голову на бок. - Мне завтра на работу рано вставать, - прошептала она, медленно протягивая руку к полотенцу. Я не стал останавливать ее и, понимающе кивнув, принял у нее из рук протянутое мне мягкое махровое полотенце. Я покидал квартиру моей маленькой балерины, когда Прага была в ожидании рассвета после ночной грозы. Еще не потухли фонари, и я брел по пустынным улицам ставшего мне таким родным города, вглядываясь в окна домов. Может быть, сейчас кто-то всматривается в предрассветную улицу, томясь от бессонницы, в расстроенных чувствах или чувствуя себя абсолютно счастливым. Первые лучи августовского солнца я встретил на Карловом мосту, щурясь от искрящейся Влтавы, воды которой успокаивающе плескались у меня под ногами, обдавая утренней свежестью. Прага была прекрасна, и я любил этот старинный европейский город. Я любил его за то, что он безоговорочно принял меня таким, какой я есть и бережно хранил мои секреты в глубине своего сердца. Я любил эти мощеные улочки, ступая по которым, ступни скользили по стертым временем булыжникам. Я любил возвышающиеся старинные храмы, в которых в часы грусти и душевного неспокойствия можно было спрятаться. Я любил уютные кафешки с плетеными и деревянными стульчиками. Я любил хмельной аромат, заполняющий Староместскую площадь и запах копченостей, доносящийся из дверей традиционных пабов. Я любил ее за возможность творить. Я любил Прагу за то, что она дала мне Анну, и я не собирался так просто отказываться от нее. Когда я вернулся в мастерскую, Чанель спал в моей постели на животе и расставив руки в стороны. Я с трудом подавил в себе желание подскочить к корейцу и с силой швырнуть его на пол. Схватив баночку недопитой Coca-Cola, я подошел к окну и взглянул на Карлов мост. Я не знал, почему злюсь на нахального гастарбайтера, с приездом которого все мои планы пошли наперекосяк. Я никогда не задумывался о том, как он относится к Анне, и, прося его не пялиться на девушку, вовсе не хотел показать, насколько она дорога мне. Тогда я просто хотел, чтобы он не впутывался в мои дела и не мешал моей Музе вдохновлять меня. Я нарочито громко поставил пустую баночку из-под газировки на подоконник, и Чанель протяжно застонал во сне, хмурясь и закрывая уши руками. Интересно, как долго он посещал балетную школу, в которой преподает Анна? Несколько дней? Неделю? Две? Месяц? Почему не поделился со мной? Зачем вообще отправился туда, совершенно не имея никаких задатков? Корейский гастарбайтер, скрывающийся нелегально в Праге от обманутого работодателя, посещает занятия балетом? Я скептически ухмыльнулся и, подойдя к кровати, со всей силы тряхнул парня. - Эээээ… - промычал тот, с трудом открывая заспанные глаза, в уголках которых скопились застывшие слезинки. - С добрым утром, балерун, - с сарказмом сказал я, складывая руки на груди. Глаза Чанеля вмиг сделались большими и круглыми, а губы скривились в маленькую букву «о». - Ну, это… - кореец принял вертикальное положение и почесал нос. - Какого хрена ты это делал? – скрипя зубами, выдавил я, чувствуя, как внутри меня все бурлит от возмущения. – Какого хрена отправился плясать в ее студию?! Мой голос сорвался на крик, и я не узнавал себя, а Чанель смотрел на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами. - Да я просто хотел поговорить с ней, - пробормотал он. - О чем ты вообще можешь говорить с ней? – не унимался я. Я не мог простить Чанелю не то, что он все это время навещал Анну, а то, что он делал это втайне, и я никак не мог понять его мотивов. Кореец нервно дернул плечами и спрыгнул с кровати. - О тебе, - коротко ответил он. Я замер. Все мое мужское самолюбие негодовало. - Незачем говорить с ней обо мне! Все кончено, ясно тебе? – я уже не пытался хоть как-то контролировать себя. – Это вообще не твое дело, тебя кто-нибудь просил влезать в него?! Чанель не отступал назад, но его ресницы подрагивали от каждого выплюнутого мной слова. - Ты – мой друг, - охрипшим голосом пробормотал кореец, - и я хотел помочь тебе, потому что такое с каждым случается. Я опешил и не сразу смог собраться с мыслями. Я просто хотел, чтобы Чанель исчез с моих глаз. Достаточно этой боли, я не хотел снова чувствовать ее. Я не хотел, чтобы кто-то посторонний чувствовал, что мне больно. Я должен был справиться сам, иначе я никогда больше не смогу подняться на ноги. - Нет, дорогой, не каждому отсасывают на глазах у девушки, - мой стальной голос разрезал тишину, воцарившуюся в мастерской. Чанель продолжал смотреть на меня, и с каждой секундой его уверенность рассеивалась. И чтобы окончательно развеять недопонимание между нами, я с горечью и каким-то тянущимся из глубины моего сердца отвращением произнес: - И нет у меня никаких друзей. Мы стояли друг напротив друга, встречая взгляд друг друга со всем мужеством, на которое только были способны. Наши карие глаза столкнулись в немой битве, и я не был намерен сдаваться. Я был достаточно силен, и непутевый гастарбайтер из Кореи, упавший на мои плечи, словно снег, капитулировал первым. Поджав губы, он нервно опустил взгляд в пол, и я зажмурился. - Хорошо, - сипло промолвил Чанель, озираясь по сторонам. Я продолжал стоять на месте, когда парень, схватив гитару, стремительными шагами направился к двери. Я хотел предпринять хоть что-нибудь, но я запутался в своих чувствах. Когда в мастерской вновь наступила тишина, я понял, что, наверное, Вита – это единственное, что у меня осталось. Всю ночь кошка лежала на постели с Чанелем, а тот заботливо накрыл ее своей толстовкой. Кинув взгляд, который вдруг стала застилать мутная пелена, на комод, я увидел открытые ветеринарные капли: парень лечил домашнее животное, пока я сидел с Анной в ее квартире. Я фыркнул, прогоняя в сознании одолевавшие меня горестные мысли. Подумаешь, пошатается по улицам – и вернется. Ему все равно больше некуда идти. … Я не расстилал постели, устроившись на широком подоконнике, а в мастерской продолжал гореть включенной над кованой кроватью ночник. У меня на руках мурчала Вита, и я глупо разговаривал с кошкой, пытаясь заполучить ее одобрение моим поступкам. Но Вита лишь жмурилась, получая удовольствие от неспешных почесываний за ушком. Анна забежала после работы на минуту, быстро сделав животному укол и обработав ему нос и уши. Мы даже не сумели перекинуться словом, потому что в проходе мастерской ее ждал парень-курьер, который привозил мне макиато. Я чувствовал на себе его проницательный взгляд, и оттого чувствовал себя еще более паршиво, чем можно было представить. Проклятый Чанель, где ты шляешься? Я с тоской поглядывал на молчавший мобильный телефон. Кореец ведь знает мой номер телефона, а я до сих пор не вписал его номер в память своего мобильного. Мое отношение к парню ограничивалось лишь благодарностью за проведенные вместе дни в тюрьме Сыхуэй, и это были не самые лучшие дни в моей жизни. И с каждым днем эта благодарность стиралась, сглаживалась, рассеивалась, потому что я приказал воспоминаниям о темной сырой камере с тошнотворным запахом мочи и человеческого пота никогда больше не всплывать в моем сознании. На часах была половина второго ночи, когда мой телефон пронзительно возвестил меня о входящем звонке. Вита, разбуженная неожиданной трелью, соскочила с моих колен и уединилась на не расправленной постели. Мои пальцы судорожно провели по светящемуся экрану телефона. - Да? – коротко ответил я, стараясь сохранить спокойствие в своем голосе. Я молил Бога, чтобы это оказался этот непутевый Пак Чанель. - Крис… - услышал я вымученный шепотом на том конце провода, и мое сердце ухнуло куда-то вниз. – Где ты, Крис?.. Мне кажется… я сейчас умру… Как же херово… Знакомый бас Чанеля срывался, и я слышал его тяжелое дыхание. - Где ты, идиот?! – выкрикнул я, вскакивая на ноги и несясь к входной двери. – Быстро говори, где ты! Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди, а руки покрылись паническим холодным потом. - Дружище… - сипло и совсем тихо пробормотал кореец. – В общем, просто знай, что для меня ты – единственный друг… Просто если я сдохну сейчас… Но я грубо перебил Чанеля: - Если ты сейчас не скажешь, где ты, я тебя сам убью, когда найду! Я нашел моего знакомого в нескольких кварталах от мастерской на заднем дворе одного из ночных увеселительных заведений. Спрятавшись между каменной стеной здания и мусорным баком, он, поджав ноги под себя и прижимая к себе поломанную надвое гитару, сидел с закрытыми глазами. Его губы были разбиты, левый глаз заплыл, а по его виску стекала тонкая струйка крови. Я замер в шаге от Чанеля, не в силах унять дрожь в моих руках и коленях. Господи, его жестоко избили. Я опустился на колени перед корейцем, и тот с трудом приоткрыл здоровый глаз, а его окровавленные губы озарила едва уловимая улыбка. Слезы брызнули из моих глаз без предупреждения, но мне было плевать. Схватив парня за футболку, я притянул его голову к своей груди, и запах крови ударил мне в нос. - Идиот. Это было единственное, что я мог сказать в тот момент. Лучший идиот в моей жизни.