Мать ветров

В Грюнланде, в главном лагере Фёна, весной года 1229-го «Арджуна меня убьет к хренам собачьим». Эта идея так себе согласовывалась с уставом Фёна, но Арджуна много с чем не очень согласовывался, поэтому Саид спокойно ее думал. И по пути домой под ливнем, и в лагере за будничными делами. В своей пещере он скинул грязную одежду, обтерся влажной тряпкой, впрыгнул в сухое, пожевал наскоро хлеба с луком. Потом осмотрел обломки стрел, которые вытащил из трупов — все наконечники оказались целыми. Снял их, почистил, куда бы еще руки пристроить? Вспомнил про чашу, которую начал вырезать перед выездом на задание, и уселся с ней у очага. Работа пошла гладко, но мысли о грядущей беседе с командиром начали раздражать. Да когда он там явится, пускай хоть орет, хоть убивает! И не сказал, ждать сегодня разговора или нет, велел только: «Убирайся к себе». Зараза... Вдруг, застряв на обработке сучка, Саид сообразил, что смерть не худшее, чем грозит ему самовольная выходка на тракте. Суд? Порка? Снова? Он-то переживет, да только маме каково... И памяти отца. Сына второго командира во второй раз высекут за нарушение дисциплины. Позорище! Так ведь? Когда Саид убеждал своих товарищей вмешаться в конфликт двух разбойничьих шаек, он приводил разумные доводы. Но и тогда, и сейчас он понимал, что действовал не под влиянием логики — она была вторична — а следуя за чувствами. Точнее, за одной-единственной эмоцией. Он очень-очень испугался. Имеет ли право фён принимать решения и за себя, и за других, когда у него потроха крутит от страха? — Надо же! Сегодня ты воистину превзошел самого себя, Саид, — насмешливый голос командира Теней помешал его страданиям над сучком и над самим собой. Саид аккуратно отложил в сторону нож и чашу, вскочил на ноги и задрал голову, чтобы смотреть высокому эльфу прямо в лицо. Арджуна остановился в двух шагах от него, заговорил снова: — Ты не только сам поднял лук без моего приказа, но и подбил на это Марту и Ждана. Кое о чем я догадываюсь. Но сейчас я хочу услышать твое объяснение, прежде чем решу, что с тобой делать. Говори! И не смей выкручиваться и лгать. — А ты, командир, не смей подозревать меня в том, что я могу соврать тебе, чтобы сберечь свою шкуру! — огрызнулся Саид. — Мы договорились? Прекрасные глаза Арджуны, и без того по-лисьи удлиненные, превратились в подобия наконечников его стрел. Не столько по форме, сколько по смертоносности. — Ты обнаглел?! — Я обиделся. Так мне докладывать? — Обиделся он… Неженка. Докладывай! — Как прикажешь, — Саид перестал беситься и теперь хотел только одного: разобраться в том, верно ли он поступил, не пропустил ли какой-то чудовищной ошибки — вроде той, за которую минувшим летом его выпороли. Он помолчал немного, прикидывая, с чего начать, и в конце концов начал с главной для него правды: — Арджуна, я испугался. Вот просто пиздец как. Мы услышали шум драки, свернули с тропки на тракт, и я увидел Хорька в руках клыкачей. Они приставили ножи к его горлу, они собирались шантажировать двух его приятелей, требовали бросить оружие... Хорек не разрешал. Глазами. Ты же знаешь, какая у его банды репутация. Он сам готов был погибнуть, лишь бы хори не сдались. Они бы зарезали его, Арджуна. Хреновая была перспектива — увидеть его мертвым. — Дальше? Ты упросил своих товарищей вмешаться только поэтому? Не кажись глупее, чем ты есть, тебе своей дури вполне достаточно. — Я посчитал: трое хорей и нас тоже трое. Клыкачей — восемь. У нас луки, и они нас не видели. Преимущество было явно на нашей стороне. Марте и Ждану ничего не грозило. — Ты велел им не высовываться и стрелять из укрытия, они сказали, — холодно подтвердил Арджуна. — Дальше? — Я подумал о том, что хори нам не враги, и у нас не так много дружественных банд на границе, чтобы терять главаря одной из них. Однажды папа спас из-под кнута любовника Хорька, и ты помнишь, как это помогло нам, когда мы столкнулись с ними осенью. Я прикинул, что если бы мы выручили хорей еще раз, это было бы для нас полезно. — В сухом остатке: ты взял на себя руководство операцией, взвесив риск и выгоду для Фёна. Выгода перевесила. Так? — Так да не так! Расчет, выгода, все верно. Но не это главное. Мне было страшно увидеть смерть Хорька. Тем более — такую. — Какую? — Арджуна взглянул на него странно. — Понимаешь… Я видел, как убивают близких мне людей, я видел мертвых любимых людей. Но это все было или в бою, или после боя. Даже когда Фён отступал из Края Курганов, и я был ребенком — я ощущал драку, силу, пусть не в своих руках, но… А тут Хорька держали, и этот нож у его горла. После тех дней, что я провел рядом с ним тогда, я не могу назвать его чужим. — То есть ты отказывался смотреть на то, как перережут глотку твоему товарищу. — Да. Арджуна кивнул. Помолчал, глядя куда-то в сторону и внутрь себя, потом присел на лежанку и указал Саиду на место рядом с собой. Да что он такого сказал-то? В лице командира Саид не находил ни обычного его ледяного презрения, ни гнева. На миг ему показалось, что вишневые глаза Арджуны потеплели. — Я не знаю, что с тобой делать, Саид. Формально я не нахожу в твоем поступке повода для суда. Да, ты нарушил дисциплину, но ты действовал в интересах Фёна и... человечности. Ты не бросил товарища в беде, хотя хори нам более чем сомнительные товарищи. Мы обязательно обсудим случившееся вместе с нашим командиром, я потребую, чтобы Зося серьезно побеседовала с тобой, но о наказании не может быть и речи. Однако, Саид, ты ведь позволяешь себе вольность не в первый раз. — Угу. Один из не первых разов у меня на спине записан. — За дело, — мягко напомнил Арджуна. Обо всем, связанном с Раджи, он говорил с удивительной для него деликатностью. Будто из последних сил оберегал того, кого давно уже бессмысленно было беречь. Какая чушь эта его забота о погибшем — которой Саид бесконечно дорожил. Но почему бы командиру не попробовать добрее относиться к живым? — Ну конечно, за дело. А сейчас? Слушай, ты говоришь, что я поступил не дурно, я сам это чувствую, в конце концов, Хорек жив! Но я опять, как летом, без спроса влез в политику, хотя я по-прежнему мало в ней понимаю. Имею ли я на это право, объясни мне. Боюсь снова накосячить и подставить Фён. Арджуна снова смерил его этим своим странным — да неужели уязвимым?! — взглядом. — Политика… Саид, мы договорились обсудить все без лжи. Это точно была политика? Если бы ты не нашел выгоды для Фёна, ты бы оставил Хорька умирать? — Оставил бы, если бы риски для Марты и Ждана оказались велики. Но это тоже не политика, да? — Да, пожалуй, что да, хотя Марта и Ждан не просто люди, но члены боевого крыла политической организации… Саид, я подумаю над твоим вопросом. Относится ли в нашем случае человечность к политике? Но и ты подумай. И поговорим об этом с Зосей, хорошо? — Спасибо, командир. Так и сделаем! Арджуна собирался уже встать, но Саида будто толкнуло что-то. Он схватил Арджуну за руку и прижался к ней щекой, он никак не мог забыть того растерянного, уязвимого взгляда... Ответ последовал предсказуемый: — Ты что творишь? Не забывай о субординации, щенок! Арджуна, выдернувший свою руку как ошпаренный, вышел из пещеры. — Ну гав, — сказал Саид и вернулся к своей чаше. Его командир у себя тоже вернулся к своей работе. И поначалу все шло гладко, привычно, но вдруг нож заметно дрогнул и едва не повредил будущее плечо лука. Арджуна удивленно уставился на свои руки будто впервые увидел их. С чего вдруг? А ладонь-то до сих пор горит... Проклятый мальчишка. Пылкий, открытый, ласковый... и правда щенок, с этими его доверчивыми карими глазами. Арджуна отложил в сторону работу и вытянулся на своей лежанке. Его соседи по пещере отсутствовали в лагере, и ему выпала редкая возможность поваляться в одиночестве и подумать. Все-таки они его сломали. Фёны ломали его лед десять лет, упорно, то по чуть-чуть подтапливая язычками костров, то с размаху выдалбливая целые куски кайлом. Поначалу он сопротивлялся и даже заявил первому командиру, Кахалу, что либо пускай терпит его в отряде на его условиях, либо пусть попытается отыскать еще одного профессионала столь же высокого уровня, который стал бы жить в подполье. И как же Арджуне было стыдно, когда этот храбрый и независимый гордец согласился. Стыдно настолько, что впору было всерьез подумать о задушевной беседе с ним. Но беседы не случилось. Той осенью «Дети ветра» потеряли сразу двух своих товарищей, одних из основателей организации. Куда Кахалу возиться еще и с его застарелой болью, если свежие раны кровоточат? Раны второго командира оказались, наверное, сто крат страшнее. Разом потерять двух близких друзей и своего отца, после — налаживать дисциплину не в одном отряде, а в целой армии. Раджи не уделял достаточно внимания собственным детям, а Арджуна и не смел, и не желал откровенничать с кем-либо за его спиной. Зося? У Арджуны среди фёнов сложилась та еще репутация, но совесть у него все же имелась. Зосе за глаза хватало вдовства, разлуки с двумя сыновьями, проблем с Мариушем и новшеств в армии. Но фёны его ломали. Все три командира, которые одновременно и доверяли ему, и ценили его, и при этом не забывали то и дело обуздывать его нрав. Подчиненные, такие разные, пугливые, колючие, смышленые, тугодумы, но одинаково любимые. Друзья. Как ни странно, но у Арджуны были и друзья. Он, увы, не подпускал к себе близко никого из них, однако эти своеобразные отношения определенно являлись дружбой. Смешно. Его, профессионального стрелка высочайшей квалификации, зрелого даже по эльфийским меркам, прошедшего до Фёна еще одно подполье и отсидевшего шесть лет в тюрьме, доломал окончательно восемнадцатилетний мальчишка. Самый талантливый его ученик, самый дорогой, непокорный, его гордость и вечная головная боль. Ледяная корка, что надежно покрывала его сердце, треснула. Он не метафорически, а буквально, телом ощущал острую боль от этих тонких обломков. Сел резко, в горле и в груди будто обожгло все морозным воздухом. Свободное — впервые за десятки лет — дыхание давалось ему с трудом. На следующий день поговорили с Зосей. Она отчего-то развеселилась. — Надобно хоть поглядеть мне на того Хорька. Что в нем такого, что он тебе так в душу запал, а, ребенок? Саид в очередной раз убедился: не зря его маму звали ведьмой. Она умела будто глядеть в самую суть, отметая в сторону лишнее или, бывало, фальшивое. — Мамуль, а точно, ты права. До меня только сейчас дошло, а почему? Я же привык находить друзей среди фёнов. Хорек, наверное, один из первых, к кому меня потянуло в большом мире. — Один из? — Зося заинтересованно приподняла бровь. Саид лишь пожал плечами. Он сам толком не мог еще понять, что привлекло его в той служанке на базаре, которая купила у него брошку. Да, он рассыпался в похвалах ее красоте, но тронуло его совсем другое, к чему он пока не подобрал объяснений и слов. Арджуна заговорил раздраженно: — Командир, мне недосуг присутствовать при вашей семейной беседе. Давай обсудим, что с поступком Саида. — Так ты вроде бы верно все рассудил. Саид принял правильное со всех сторон решение, но, конечно, прошел по краю. А политика… Вас обоих смущает то, что Саид, как и летом, единолично, без старших, решал, что выгодно для Фёна? Но при этом действовал прежде всего по зову сердца? Арджуна кивнул. — Да. Зося, твоя жизнь с юности связана с подпольем, но ты наверняка знаешь, как обсуждают и принимают политические решения наши противники. Они говорят о разумности, призывают не поддаваться эмоциям… — … угу, и разумности в их решениях порой кот наплакал. — Тем не менее. Но мы понимаем, что именно потому они и являются нашими противниками. Они забывают о человечности. В этом наше принципиальное отличие, поэтому я здесь, а не там. Но если следовать лишь за чувствами, какими бы прекрасными они ни были… Боюсь, у нас будет еще больший бардак, чем сейчас, хотя куда уж больше. Саид состоял в Фёне намного дольше Арджуны. Он буквально тут родился! И даже в детстве, будучи несмышленышем, замечал бардака больше, чем его невыносимый командир мог себе вообразить. Но спорить не хотелось. Да и мама пропустила очередную колкость мимо ушей, потому что явно задумалась о чем-то более важном. Наконец, она ответила: — Чего у нас только ни случалось, Арджуна. Помнится, и я по молодости по зову сердца не то говаривала, да и другие органы у нас поначалу в пляс пускались: то по велению желудка несло не туда, то… Что там у нас за тягу к выпивке отвечает? Однако ж были у нас и удачные душевные решения. Славно было бы их как-то проанализировать и обобщить. И записать. — Раджи еще год назад задумывался о том, что нам нужен учебник подпольщика, — сказал Арджуна. — Впрочем, ты знаешь об этом лучше меня, он наверняка поделился своими мыслями с тобой. — Вообще-то нет, не делился. Мы нечасто спокойно беседовали той весной. Ну что? Выносим это предложение на ближайший Совет? Арджуна, смущенный, буркнул скупое «да» и смылся на стрельбище. Саид потянул Зосю присесть на ближайшее бревно. Они с пониманием посмотрели друг другу в глаза. — В который раз, да, мам? Мы узнаем о папе что-то от других. — И эти другие считают, что мы каким-то магическим образом знали друг о друге все, — Зося улыбнулась с нежностью. Она вовсе не сердилась на Арджуну, наоборот. — Нравится мне, ребенок, что нас видят настолько близкими. Так у нас с Раджи и было, даже если мы не все успели сказать друг другу… Но ты посмотри, что у меня есть! — Зося достала из поясного мешочка два письма. — Надо успеть кое-что рассказать Али, пока наш человек не ускакал обратно в Ромалию. Они едва начали читать, как вдруг хлынул буйный весенний ливень. Кинулись в пещеру, оберегая драгоценные письма, и там развели огонь, чтобы заварить трав и почитать с удовольствием. Почерк Али был таким же изящным, как все, что творили его руки. Саид знал это всегда, но в отрочестве беззлобно подтрунивал над чересчур старательным братишкой, а теперь не мог налюбоваться. Сам текст вышел много проще букв, из которых сплетался, Али изрядно уступал в мастерстве слова их дедушке Рашиду. Однако он умел излагать мысли ясно и ярко. Саид чувствовал, что мерзнет вместе с братом в аудиториях мрачной громады университета и оттаивает в уюте маленькой чайханы, впервые пробует ароматом магнолий и спокойно переносит вонь уже привычно выливаемых на улицу помоев, любуется многоцветием разных народностей на центральной площади и содрогается при виде крови тех, кого публично секут на ней. Но больше всего Саида грело то, как легко он находил между строк брата то, что вряд ли понравилось бы цензорам и Грюнланда, и Ромалии, будь оно написано прямо. Впрочем, далеко не все требовало полной шифровки. Особенно живо Саида заинтересовал пересказ лекции о вервольфах и последующего спора между студентами. «Должен заметить, что мне сказочно повезло, и Пиранский университет — воистину колыбель просвещения. Через несколько дней после того, как Алессандро поведал нам жуткую историю жизни и гибели волков, у нас вышла занимательная дискуссия. Мои товарищи с грустью заметили, что уничтожили вервольфов и впрямь жестоко, однако их традиционные жертвоприношения были не менее бесчеловечными. Я полюбопытствовал, следует ли, в таком случае, вырезать те народы, которые и по сей день практикуют убийства по религиозным соображениям. Мнения разделились. Одни считали, что это досадный пережиток, и постепенно подобные верования канут в прошлое. Другие напомнили мне, что нынешние служители не приносят людей в жертву, а спасают заблудшие души. Я же, в свою очередь, напомнил последним, что вервольфы не просто убивали, но обменивали смерть одного на воскрешение нескольких соплеменников. К счастью, мои просвещенные друзья ценят каждую человеческую жизнь и они посчитали такой обмен чудовищным. Мой недоверчивый друг Марчелло спросил, как же нам относиться к судьям и палачам тех двоих саорийцев, которых накануне засекли до смерти за торговое преступление. Нам разъяснили, что казнь — штука неприятная, но необходимая, если мы желаем жить в цивилизованной стране, а не скатиться к дикости вервольфов. И теперь, братишка, я спешу поделиться с тобой знаниями о том единственном боге, поклонение которому и отличает просвещенного человека от невежественного дикаря». Саид вслух зачитал Зосе этот отрывок, и они от души похохотали. А потом он задумался. Если Али куда больше волновала не история, а современность — по понятным причинам, — то для него минувшей осенью вервольфы стали частью современности. По крайней мере, один из них. И почему он, бестолочь, околдованный той снежной ночью, не удержал волка хоть еще ненадолго, не попросил о новой встрече? Но время поджимало. Саид оставил волчий народ на потом и начал сочинять ответ брату. Конечно, ему приходилось труднее, чем Али, потому что он описывал будни подполья так, чтобы о существовании последнего никто не догадался, попади письмо в руки врагам. Но он справился, поставил точку и собрался уже сложить лист... И вдруг тоска, с которой Саид упорно боролся все эти месяцы, нахлынула, затопила его как только что отшумевший ливень — и пролилась на бумагу коротким яростным признанием: «P. S. Я люблю тебя, а ты меня бросил. Вы оба с Милошем меня бросили...» В замке Баумгартенов Все положенные прогулки по саду и окрестностям замка были отгуляны, все приличия соблюдены, все сахарные слова сказаны и даже почти без труда проглочены. Марлен на какое-то время предоставили самой себе. Ее изрядно мучила совесть. Она тепло относилась к кузену и его супруге, обожала племянницу, пользовалась их гостеприимством — и не могла не тяготиться той жизнью, которую они вели. Нехорошо выходило это лицемерие, это злоупотребление родственными связями и деньгами, но себе врать Марлен не умела. Да и в конце-то концов, что у нее выходило хорошо? Разве что играть и петь. Только вот петь сегодня не хотелось. В сумерках уже вовсю чирикали весенние птахи, а Марлен при всей уверенности в своем таланте конкурировать с ними и не думала. Поэтому нынче вечером, прикрыв глаза, она просто перебирала струны своей маленькой арфы, которая умела и звенеть в кабаках да на ярмарках, и журчать тихонько, следуя за неспешными метаниями души. С последним звуком Марлен вернулась к миру — и столкнулась с восхищенным взглядом служанки, которая застыла с подносом в руках. — Красота-то какая, — улыбнулась Герда свободно, открыто. Потом спохватилась. Как положено склонила голову и пробормотала: — Простите, госпожа, не постучала я... Потревожить боялась... — Ну что ты, голубушка, — Марлен отложила в сторону арфу, вскочила с кровати и подошла к Герде. Погладила, успокаивая ее, пепельные, заплетенные в тугую косу, волосы и спросила: — Как тебе показалось, о чем эта мелодия? — Да я ж неграмотная, откуда ж мне знать-то. — Девушка почтительно шагнула назад и приподняла поднос: — Вот, госпожа Амалия велела вам вина принести и пирожных. Она сама нынче стряпала. Изволите откушать? — Амалия? Сама? — Марлен расхохоталась, забрала поднос из рук Герды и поставила его на столик у распахнутого окна. — Мне страшно это есть. Скажи честно, я выживу? Герда посмотрела на чуть пригоревшие кусочки теста, из которых торчали ломтики яблок, и ответила: — Да уж конечно, чего бы не пережить-то. Что зарумянились малость, так то пустяк, госпожа Амалия недавно начала стряпать. В третий раз пробует. — Для третьего раза неплохо, — со знанием дела подтвердила Марлен, но к пирожным не притронулась. — Помню-помню, каким у меня хлеб по первости выходил. То сгорит, то не поднимется, то тяжелый что твой чугун. Но дегустировать это я все равно не хочу. А вина в такой дивный вечер пригубить не грех... Выпьешь со мной, Герда? — Что вы, госпожа, как можно! — залепетала девушка и попятилась еще дальше. — У тебя остались на сегодня обязанности? — Вас перед сном расчесать да уложить. Госпожа Камилла меня вам отдала, пока вы у нас гостите. — Ну вот и славно, голубушка, — Марлен разлила вино в кубок на подносе и в кружку, которая стояла у нее на столике. Протянула кубок Герде, подошла к двери, заперла ее и вернулась на свою кровать. — Да не стой ты, устраивайся на стуле. Никто тебя тут не застукает, не отругает. Расчешусь я как-нибудь сама, чай, не дите, четвертый десяток пошел. А ты отдохни немного да составь мне компанию, коли ты не против. Ведь не против? — Что вы, добрая госпожа, вас послушать мне в удовольствие, — Герда улыбнулась почти как в начале их беседы, когда похвалила музыку. Поднесла к губам кубок, но прежде чем пригубить, понюхала, очаровательно двигая своим острым носиком. — Да? А я-то наивно надеялась послушать тебя, — хохотнула Марлен. — Ну к примеру… Как тебе это вино? Чем пахнет? — Ягодами. Не виноградом только, а лесными, и можжевельником откуда-то… Но вы не подумайте, госпожа Марлен, это я так, болтаю по неразумению. Вино хорошее, аж из самой Ромалии привезли. — Все верно ты рассказала, это называется букет. Вина из винограда делают, а запахи в них встречаются порой самые неожиданные. — Правда? — Герда снова принюхалась, ну точно зверек любопытный. — Госпожа, а что там еще запрятано? Запах теплый, ласковый-ласковый, а незнакомый вовсе. Не встречала я такого ни в поле нашем, ни в лесу. — Само собой, не встречала! Это похоже на очень дорогую пряность, корицу. Может, ты слышала? Амалия размечталась за ужином, что ей обещали доставить той корицы от купцов аж из Саори. Она ее на приеме в Шварцбурге как попробовала, так по сей день забыть не сумела. Не осуждаю! То ли вино подействовало на Герду, то ли спокойная беседа, но она наконец оставила свои услужливые жесты, расправила плечи и показала, что улыбаться умеет не только скромно, но и весьма иронично. И Марлен решилась повторить свой вопрос: — И все же, ты можешь рассказать, что ты думаешь о моей музыке? Какие чувства, ассоциации она у тебя вызывает. Мне важно именно твое мнение, а не какого-нибудь высоколобого знатока искусств. — Почему мое? — удивилась Герда. Занятно, что слово «ассоциации» вопросов у нее не вызвало. Умеет ли она читать, и есть ли у нее доступ к роскошной замковой библиотеке? — Потому что я играю для таких, как ты. Для слуг, ремесленников, крестьян... В общем, для не отравленного голубой кровью люда. — Чудная вы, госпожа Марлен. Брошку мою давеча похвалили, про музыку спрашиваете, — Герда посмотрела в окно на укутанный пушистой синевой сумерек сад, из которого доносился тонкий аромат первых цветов. — Соловушки скоро запоют... Я вашу музыку будто соловушку слушала. И хорошо на душе, и легонько так, а и печально. Маетно даже. — А говорила, что не знаешь, — усмехнулась Марлен и рассеянно провела рукой по деке своей арфы. — Легко и маетно, иначе и не выразить... Сад затопили густые чернила ночи, свечи сгорели до половины, а вина в кувшине почти не убавилось. Беседа текла гладко, словно ручеек по удобному, без коряг и камней руслу, а потому Марлен не сразу сообразила, что Герда почти ничего не рассказала о себе. Только призналась, что знает грамоту и с разрешения барона в качестве награды за старательность время от времени имеет право читать. Ну что ж… Насильно ведь к откровенности не расположить, да и кто такая для нее Марлен, разве родственница или подруга? — Тебе завтра вставать рано, Герда. Ну и я что-то разленилась у вас, засиживаюсь за полночь, глаза продираю к завтраку... Расходимся потихоньку? — Волосы только вам причешу, — вдумчивая собеседница снова стала служанкой. Поднялась с поклоном, шагнула к туалетному столику, на котором лежал гребень. — Оставь, я тебя умоляю! — простонала Марлен. — Не люблю, когда унижают людей и вынуждают их прислуживать. Герда улыбнулась — на этот раз с неприкрытой горечью — и покачала головой. В серых глазах юной девушки мелькнуло что-то такое, из-за чего Марлен показалась самой себе неопытной и глупой. — Добрая вы, госпожа. Со мной хорошо говорили, вина предложили. Для простых людей играете. Унижать нас не хотите. Да только… только доля наша от того легче не станет. В спальне воцарилась глубокая тишина. Марлен смотрела невидящим взглядом в темень за окном и нервно кусала губы. Потом допила вино и ответила обреченно: — Знаю, девочка. А что еще мне остается? В главном лагере Фёна Они зашли в тупик. Те годы, что Шалом провел с фёнами, и, насколько он знал, еще несколько лет до того они занимались прежде всего внутренними проблемами. Решали вопросы с расположением лагерей, хозяйством, заработками, дисциплиной, подбором новых бойцов, поиском сторонников в деревнях и городах. В результате Раджи оставил своей жене прекрасно организованную армию, и не хватало совсем чуть-чуть. Помимо боевой подготовки, обучения грамоте, истории, математике и натурфилософии, им требовалось обсуждение стратегии и тактики, не сиюминутный разбор ошибок и удачных решений, а серьезный курс подготовки подпольщика. Но как раз накануне Зося и Арджуна заговорили об этом, и значит, первый учебник был не за горами. Но, какими бы отличными внутренними ресурсами они ни обладали, всесильными богами фёны все равно не являлись. И не сожалели об этом. Они лишь помогали крестьянам и работали, чтобы заложить основы будущей свободы. Однако крестьяне, городские ремесленники и рабочий люд должны были освобождать себя сами. Это понимал еще Кахал в Краю Курганов, и они даже что-то там пытались… Но потерпели поражение, бежали сюда — и снова пытались уже с Раджи, но лишь от случая к случаю, поддерживая или подталкивая то одного вольнолюбивого человека, то другого. Десяток-другой сторонников Фёна на деревню не мог освободить эту самую деревню и тем более целый Черный Предел. А огромные массы крестьян сподвигнуть на что-то большее, чем поддержку подполья едой, сведениями или молчанием, они пока не сумели. И не представляли, как. В этом-то и заключался тупик, который они все отчетливо увидели миновавшей зимой. Армия действовала — с поправкой на мелкие инциденты — как совершенный гномий механизм, а дело свободы застряло мертвым грузом. Потому что крестьяне… Что, не хотели свободы? Привыкли существовать кое-как, день прожит — и слава богам, избежали побора или плети благодаря подполью — и спасибочки? Привыкли раболебствовать перед господами и считать свою дерьмовую долю платой за грехи? Подставляя спину сильному, не гнушались сами поколотить слабого? Фёны ох как насмотрелись на это в деревнях, когда туда по морозам нагрянули молодчики Теодора. Они-то вели себя безобразно — но крестьяне порой им только что сапоги по личной инициативе не вылизывали. Говорят, насильно мил не будешь. Лошадь у реки напиться не заставишь, силком человека на волю за волосы не выдернешь. Или не так? Оставалось, наверное, не больше двух часов до рассвета, а Шалом за ночь так и не сомкнул глаз. Почему-то именно сегодня эти мысли не давали ему покоя. В очередной раз он осторожно перевернулся на другой бок, стараясь не потревожить безмятежно спящего рядом любовника, и заметил, что тот скинул одеяло так, что обнажил всю спину и ягодицы. Неудивительно. Весна вступала в свои права, и с каждым днем становилось все теплее. Как и многие другие чародеи, Шалом прекрасно видел в темноте, а потому сейчас он отбросил мучительные размышления и залюбовался Эрвином. Шалома откровенно забавляло, что Эрвин мог по десять раз на дню вздыхать из-за того, что годы брали свое, на коже появлялись новые морщины, а на боках и животе — лишний жирок, и даже пробовал уменьшить и без того скудное по весне пропитание. Как подобные глупости рождались в той же голове, что и умнейшие стихи? Возраст не забирал красоту Эрвина, он лишь делал ее иной. От контраста мягкого живота и все еще стальных мышц рук, от морщин, что иначе, чем свежая кожа, подчеркивали горячий блеск серых глаз, Шалома вело не меньше, чем в первый день их знакомства семь лет назад. Был в Эрвине и еще один контраст. В постели он обожал боль. Он с ума сходил от чередования поцелуев и пощечин, он стонал и чувственно извивался на постели под ударами плети, и кто знает, куда они с этими его пристрастиями зашли бы, если бы не верность Эрвина уставу Фёна. Он оставил себе для удовольсвия лишь веревки и, связанный, а иногда и с повязкой на глазах, но при том бесконечно свободолюбивый, он буквально воплощал в себе поэзию, сам становился стихом. Насилие и воля. Шалом гладил подушечками пальцев запястья, которые накануне обвивала прочная лента, и мысли его вернулись в прежнее русло, но теперь — через призму загадки его любимого. Как-то же уживались эти противоположности в его душе? — Не спится? — хрипловатый спросонья голос вырвал Шалома из раздумий. Кажется, он не заметил, как дотронулся до Эрвина сильнее, чем хотел. — Прости, я разбудил тебя, — прошелестел он и повинно прижался губами к теплому плечу любовника. — Я не сержусь, но ты продолжай. — Ты позволишь как вчера? Эрвин аж полностью раскрыл глаза от удивления. Шалом никогда сам не предлагал обездвижить его. — Позволю, разумеется, но мы точно только о сексе говорим? Или у тебя на меня есть и другие планы? — И другие тоже. Мне необходимо увидеть на тебе один знак, — объяснил Шалом, сплетая вокруг запястий любовника перевернутую восьмерку.