Воспитание чувств

– Чего ты хочешь? Как же легко звучат слова, когда ты знаешь, что именно их сейчас произнесет тот, кто сидит напротив. Твой бывший друг, твой будущий любовник. Пускай на одну ночь, на один час, дело не в этом. – Я хочу тебя. Здесь и сейчас. Тебе показалось или на самом деле голос дрогнул? Глухие ноты внезапно осипшего горла неожиданно звучат как просьба. – Я не буду груб с тобой. – Тонкая иголка надежды вонзается снизу в сердце. Но тут же исчезает, потому, что интонация говорящего сразу меняется. – Если не попросишь, – Фаррелл усмехается, в его глазах появляется блеск. Блеск победителя, наслаждающегося унижением своей жертвы. Этот блеск заводит, выдергивая откуда-то последние попытки бороться. Джаред молчит, что-то решая. Поднимает голову и отрицательно качает головой: «Нет…». Сцепляет пальцы и молча наблюдает, как медленно ползут вверх брови актера. – Извини, я не понял… – Нет… Короткое слово как будто переваливается через горный хребет, дотягивая постепенно свой смысл до обоих. Фаррелл выглядит растерянным. Откидывает голову, недоуменно улыбаясь, и долго смотрит на Джареда. А музыкант не знает, что еще сказать. Это просто отрицание. Отрицание всего, что происходит, что было, что должно произойти. Слово, которое, как ему кажется, может хоть что-то спасти. Почему же тогда ощущение бесконечности всего происходящего не покидает, не уходит, вцепляясь острыми когтями туда, где, кажется, должна быть, душа. Актер поднялся с дивана, взял бутылку и спокойно подлил виски себе и Джареду. Тот даже не заметил, что пустой стакан стоит до сих пор на столике рядом с креслом, где он сидит, вжимаясь в спинку, как в единственную свою опору. – Ты согласен все потерять, – фраза звучит не как вопрос, а как простая констатация факта. – Слава, известность, – Фаррелл говорит задумчиво, как будто размышляет сам с собой. – Желтая пресса, шумиха… А какие заголовки в газетах, – он иронично причмокивает и отпивает глоток, изучающе разглядывая упорно молчащего певца. И продолжает так, словно читает его мысли как по книге: – Все, что сделано, все, ради чего жил. Любимая работа, друзья, поклонники, группа… Джаред упрямо кивнул головой: «Пускай». Сейчас он был похож на подростка, не желающего ни о чем думать. Губа закушена, брови нахмурены, глаза, не мигая, уставились в одну точку. У Фаррелла вдруг странно перехватило дыхание, но он перевел взгляд на экран монитора, где застыло совсем другое выражение этих же голубых глаз. – Хотя, – продолжая говорить, актер слегка покачивает наполовину полным стаканом, – в жизни ведь очень многое решаемо, правда? Даже это, – нажатие кнопки и картинка в мониторе опять движется. Фаррелл видит, как ужас начинает затоплять глаза музыканта и тихо произносит: «А как же Шеннон? Ты сам ему все объяснишь?». Он смотрит колко и испытующе, и его следующая фраза обжигает как удар плетью: «Ведь это единственное, что тебя волнует?» *** Плеть со свистом опускается на дрожащее тело, оставляя следы, которые ты завтра будешь стыдливо закрывать плотной одеждой. Что больнее, рваные раны на твоем теле или осознание того, что ты покорно примешь все эти удары, припадая к полу и сжимаясь всякий раз, когда слышишь свист летящего орудия порки. Ты должен униженно просить своего Мастера – только сегодня или это навсегда, ты не знаешь и не можешь об этом думать – не наказывать тебя больше, обнимая его ноги и ползая перед ним на коленях. Иначе следы останутся не только на истерзанном теле, но и на лице, а этого допускать нельзя. Ты известен, ты талантлив, ты желанен. Любое подозрение может привести к катастрофе. Ты знаешь твердо – этого допускать нельзя. Потому, что ты любишь своего брата. И он знает это. А следы в твоей душе – кто их видит. Какая разница. Плеть со свистом опускается на дрожащее тело. Какой это удар? Десятый, сотый. Боль сливается с чувством опустошенности. Ты не принадлежишь себе, ты не принадлежишь своим чувствам. Ты принадлежишь ему. И ты знаешь это. Ты ничего не скажешь, ты не сможешь, ты не посмеешь. Тело отлетает, ударяясь о стену от резкого удара, вышибающего не только сознание, но и последние остатки воли. Падая на колени, ты просишь только об одном, не калечить так, чтобы было заметно другим, чтобы не нужно было обращаться к врачам. И где-то на окраине сознания ты знаешь, что вытерпишь, потому, что ты боишься не за себя, за него. *** – Джа, все в порядке? – голос брата за дверью звучит встревожено. Шеннон плохо чувствовал себя эти несколько дней, поэтому не обращал слишком пристального внимания на поведение брата.. Он и сам хотел предложить ему отменить на некоторое время все репетиции и записи. Но Джареду, кажется, было еще хуже. Он почти не показывался из комнаты, заявив, что болен. «Мало того, что исчез на два дня, так и теперь ничего не объясняет, – Шеннон раздраженно пожал плечами, – хорошо хоть позвонил тогда». У него самого было такое ощущение, что в памяти появился какой-то провал. Пожалуй, пора завязывать с клубами и экспериментами по части расслабления. Последний тур выбил его из колеи. Накопившуюся усталость барабанщик снимал алкоголем и иногда еще кое-чем, довольно легким. Шеннон знал, что это не опасно, но его младшего брата это страшно злило. Стоя у закрытой двери, Шеннон почувствовал легкий укол совести. Тихо поскребся, стараясь придать голосу как можно больше участия: «Джа-а-а-а-а?» Но из-за двери донесся резкий выкрик: «Не сейчас! Я устал!» Шеннон обиженно пожал плечами, отходя: «Устал, так устал». Джаред сидел в комнате на кровати, обхватив руками подушку, и с ужасом смотрел на запертую дверь. Шеннон не громила с топором в руках, не будет же он выламывать среди белого дня двери силой, пытаясь добраться до брата. Безотчетный страх не дает этой мысли достучаться до отключающегося сознания, терзая сердце, перекрывая кислород и заставляя судорожно задыхаться. За дверью стало тихо. Шеннон ушел. Эта неделя прошла у них спокойно. Шеннон ничего не помнил. Это Джаред понял уже тогда, когда на следующее утро, кое-как приведя в себя в порядок в доме Фаррелла, все-таки достал сотовый телефон и трясущимися пальцами набрал номер брата. Это было единственное, чего он абсолютно точно не хотел делать, но руки все равно потянулись к телефону. Он ушел из дома, и Шеннон будет волноваться. – Шен? – голос нерешительно замер. – Fuck, Джа, ты куда делся? У нас же сегодня запись, – голос брата звучал абсолютно нормально, только легкая усталость, как у невыспавшегося человека. – Я уже все отменил. Я приболел, – Джаред старался говорить спокойно. – Мог бы предупредить, – совершенно естественное раздражение в голосе. – Так я и звоню. Времени еще навалом, – чтобы произнести эти слова, Джаред предпринял поистине титанические усилия. «Господи, хорошо, что у меня есть актерский опыт». – А ты где, мать твою? – Шеннон точно ничего не помнил, иначе не разговаривал бы сейчас со своей интонацией. Такой знакомой и родной. Потому, что вчера – это был другой Шеннон. Джаред знал это точно. Тот, который просто исчез сегодня утром. – Не волнуйся. Я завтра приеду. – в трубке послышалось недовольное чертыхание и Шеннон отключился. Колин ничего не спрашивал и ни о чем не говорил. До сегодняшнего утра. *** Картинка на мониторе снова движется. Пощечина обжигает лицо в ответ на отчаянные попытки что-то объяснить, скорченное тело на полу вздрагивает, трясется нервной дрожью. Ты знаешь, что от тебя требуется и будешь делать то, что тебе велят. Сглатывая слезы, чтобы не раздражать своего Мастера, ты дрожащими руками готовишь себя для него. Прижимаясь лицом к полу, старательно поднимая бедра и оттягивая в стороны ягодицы, прерывающимся голосом просишь растянуть тебя прежде, чем Хозяин соизволит войти в тебя. У тебя еще не было анального секса. Ты никогда не был игрушкой. Ты можешь порваться, потому, что Мастер не обязан думать о твоих ощущениях. В пакетике, который принес собой твой брат, есть все. Все, что нужно, чтобы ночь для тебя длилось очень долго. Щелчок – открыт тюбик с лубрикантом. Шорох смазываемой поверхности. Еле слышный звук вибрации. Палец прикасается к сжатому судорожно анусу. Несмотря на смазку, первую минуту никак не может протолкнуться внутрь. Шеннон рычит от нетерпения, и звучный шлепок по заду сотрясает твое тело. Потом еще и еще. Брат держит тебя за шею, втыкая лицо в пол, и с силой бьет ладонью по ягодицам, оставляя широкие отметины поверх багровых следов, оставшихся от плети. В последней отчаянной попытке что-то изменить, шевелишь разбитыми губами, повторяя без конца с тупой надеждой, что еле слышный хриплый шепот дойдет до затуманенного сознания: «Я люблю тебя, Шен, я люблю тебя, бро…» Наконец порка прекращается. Шеннон поднимает за волосы голову Джареда и жадно ловит его сдавленное дыхание, по-звериному облизывая и кусая его губы, всасывая капли крови и с жестоким удовольствием вглядываясь в его лицо, ловя выражение страха и покорности. Вибратор вдавливается в твой анус, пытаясь проникнуть внутрь. Шею сжимают стальные пальцы. У барабанщика должны быть сильные руки. Судя по тому давлению, которое ты ощущаешь, вибратор не слишком большой, ты выдержишь. И ты испытываешь извращенное чувство благодарности к своему Мастеру, за то, что он выбрал для тебя не самый большой девайс. Игрушка наконец протискивается в горящий анус. Впервые в тебя входит посторонний предмет и мысль о том, что ты никогда больше не будешь таким как раньше, ломает тебя окончательно. Шеннон удовлетворенно выдыхает и начинает ритмично двигать рукой. Каждый толчок сопровождается судорожным вздохом боли, жалобным всхлипом. Размеренные толчки, размеренные всхлипы. И не прекращающийся рвущийся шепот, который слышишь только ты один: «Я п-про-о-ш-у не н-а-д-д-о». Вибратор толкается в тебя недолго – так кажется твоему Мастеру. Вибратор рвет тебя уже целую вечность – так кажется тебе. И оба вы уже хотите только одного, чтобы живая плоть пришла, наконец-то, на смену искусственной. Наклонив тебя, Шеннон с силой вталкивает свой член в твой зад, рвет на части, и ты захлебываешься от крика, не смея рвануться вперед, уходя от жгучей боли. Еще немного, еще, член проталкивается, съедая сантиметр за сантиметром твою жизнь. Шеннон с силой прижимается сзади, наконец-то заходя полностью и на секунду замирая. Ну, вот и все. Ты – вещь, игрушка, шлюха, подстилка. И хватит мучить себя мыслями о том, что будет дальше. Ничего. Это то, что сейчас. И оно и останется с тобой на всю жизнь. Даже если никогда больше не повторится. Шеннон, прижимаясь, долго стонет от потрясающего ощущения первого раза. Медленно оттягивается назад и начинает резко двигаться, вколачивая себя в послушное тело. Ты только отстраненно радуешься, что перед этим Мастер растянул тебя. Захлебываешься слезами – тебе уже не стыдно, потому, что сквозь рвущую боль ты отчаянно стараешься доставить удовольствие своему Господину через призму мутнеющего сознания, в котором бьется сейчас одна единственная мысль – поймать ту точку внутри твоего тела, которая даст разрядку не только ему, но и тебе. Ты отчаянно бьешься в его руках, подмахивая, насаживаясь, прижимаясь с болезненной решимостью, рыдая в голос в немом крике и уже вызывая благосклонность и даже восхищение своего Хозяина, который довольно сжимает твои бедра и шлепает по заду и хвалит тебя как умелую шлюху, доставившую, наконец, удовольствие своему клиенту. Это все, чего ты достоин сейчас, и ты это знаешь. *** Картинки на мониторе сменяют одна другую. Вместе с ними безостановочно меняются воспоминания в твоей голове как хорошо смонтированный, слаженный фильм, поставленный опытным режиссером. От начала и до конца ты будешь смотреть его, не отрываясь. Откуда-то издалека, продираясь сквозь туман, плотно сжимающий твое сознание, слышится тихий голос, и чья-то рука мягко опускается на плечо: «Я не буду груб с тобой».