Прекрасный Эсмэ

Пакостные сюрпризы начались буквально с первых шагов по шарванской территории. Нет, тропы никуда не делись, все они были выведаны лазутчиками верно, и выглядели вполне безопасными. С первого взгляда. Только вот первые же Виромировы воины, перешедшие границу, захлебнулись собственной кровью, ибо на каждой тропе были снаряжены сделанные на скорую руку, но вполне убийственные одноразовые самострелы. А заострённые короткие колья, нацеленные прямо в грудь, не способствовали здоровью и хорошему настроению. Войско вынуждено было остановиться, и по приказам офицеров по тропам буквально поползли разведчики, отыскивающие натянутые поперек тропинок верёвки. Стоит такую чуть тронуть – самострел сорвётся. Разведчики, осторожно пробираясь снизу, перерезали верёвки, и на время всё успокоилось – войска, хоть и черепашьим шагом, но продвигались вглубь леса. Но потом колья стали лететь ниже, поражая уже разведчиков, у некоторых солдат сдали нервы, они попытались свернуть с опасных тропинок в кажущийся безопасным лес… только для того, чтобы завопить от боли, попав ногой в капкан, потревожить здоровенное бревно, подвешенное между деревьями и получить удар в голову или повиснуть, беспомощно болтаясь, в прочной верёвочной петле. Продвижение вновь остановилось, и тогда разозлившийся Виромир велел позвать магов, чтобы они выжгли несколько троп от начала до конца. Вместе с ловушками. Глупо было тратить Силу на это, тем более, что шарванцы наверняка уже проведали про вторжение и собираются где-нибудь на равнине, на выходе из леса, дабы достойно встретить захватчиков. Но отступить Виромир не мог. Редкостная упёртость была одним из основополагающих свойств его характера, к тому же отступить сейчас – значило показать свою слабость, а этого Виромир не мог себе позволить. Не мог позволить, чтобы его тихоня-братец и проклятый шарванский выскочка смеялись над ним, не мог увидеть презрение в глазах Нофана… И Король дал приказ выжечь тропы. Другой возможности пройти в Шарван, не теряя людей, он не видел. Маги сделали всё безупречно, и теперь солдаты Виромира шагали по выжженной земле, поднимая облачка похрустывающей серо-чёрной сажи. Но никто не жаловался – лучше потерпеть это и остаться живым, чем получить кол в грудь или бревно в голову. Однако фантазия шарванцев на этом не истощилась, и не все ловушки удалось сжечь. Сотню метров спустя несколько солдат, шедших впереди, рухнули в искусно замаскированную яму с длинными зазубренными кольями на дне. Троим повезло, и они погибли сразу, ещё двоих, со всем предосторожностями извлечённых из ловушки, пришлось милосердно усыпить, ибо раны их были слишком тяжелы и исцелению не поддавались. Даже магическому. Магам пришлось вновь тратить Силу, проверяя тропы на предмет новых ям-ловушек. И они обнаружили ещё несколько. Виромир уже был готов рычать от злобы, проклиная коварство шарванцев, но ещё более беспокоило его, что до сих пор не объявился Нофан, и все попытки воззвать к нему не давали результата. Виромир чувствовал, что его начинает охватывать безумие, исцелить от которого могло только одно – присутствие Нофана. Даже чёрный перстень на руке вроде бы накалился, став неприятно тёплым, и казался живым и липким, а в глубине чёрного камня стали просверкивать мутно-красные точки-искорки. И, в довершение всех несчастий, вновь в голове зазвучал знакомый голос: - «За что ты так не любишь своих детей, Виромир? Ты обрёк на смерть уже второго своего сына… Во имя чего, Виромир?» - «Заткнись! – мысленно, стараясь, чтобы никто не заметил его гнева и раздражения, отозвался Король. – Риган предал меня!» - «Риган не предавал тебя! Он боролся с тем, что считал грехом и погибелью, и был прав! А ты отдал его Нофану, отдал, как надоевшую игрушку, как беспородного щенка! Неужели ты не понимаешь, на что способен твой Тёмный любовник, и что он может сотворить с Риганом?» - «Так поделом ему! – злобно фыркнул Виромир. – Я дал ему всё…» - «Ты изнасиловал его мать. Ты держал её, как пленницу. Ты оторвал его от той, кого он любит больше жизни. Ты не подарил ему ни одного доброго слова, ни одного ласкового взгляда… И ты серьёзно считаешь, что дал ему всё?..» - «Я не хочу больше слышать тебя! Заткнись!» - «Хорошо, - отозвался голосок, в котором зазвучала усталость, - я больше не буду беспокоить тебя. В любом случае, это уже не имеет значения. Скоро мы встретимся лицом к лицу. Но я скажу напоследок: ты так ненавидишь Вимсана и Ригана именно за то, что они лучше тебя. Вимсан никогда не бросил бы своё дитя и не обрёк бы его на смерть, даже если бы это был самый уродливый ребёнок на свете. Он любил бы его любым, любил до конца своих дней, просто за то, что это – его дитя. И Предвечные послали ему прекрасного сына… А Риган… Риган, в отличие от тебя, никогда не причинит боли тем, кого любит, и пойдёт на всё, чтобы их защитить. Он пожертвовал собой, чтобы спасти всех. Способен ли ты на такое? А ведь он прекрасно знал твою жестокую и мстительную натуру. Прощай, Король. Когда мы увидимся с тобой в следующий раз, не думаю, что ты узнаешь меня, как не распознал много лет назад. Я так хотел, чтобы в тебе проснулось хоть что-то человеческое, но ты уже принадлежишь Тьме, и только ей можешь служить. Хотел бы я ошибиться…» И ощущение чужого присутствия в голове тут же пропало. Виромир вздохнул с облегчением и выпрямился в седле. Ерунда. Всё, что говорил этот дурацкий голос – полная ерунда. Сейчас главное – Шарван. Всё прочее – второстепенно. Но где же всё-таки Нофан? *** Гоаннек и дядя Жох засели в подвале «Дорийской прелестницы», отбивая атаки Городской Стражи, а те пёрли напролом, пёрли так, словно для них не имели значения ни раны, ни боль. Между тем, положение осаждённых становилось всё хуже и хуже. Остальные защитники Вшивого квартала либо погибли в схватке, либо, будучи тяжело ранеными, были добиты озверевшей Стражей, на помощь которой по приказу Короля были отправлены регулярные войска. Но никто из оставшихся не сдался и даже не помышлял о бегстве. На узких кривых улочках Вшивого квартала развернулась настоящая бойня. В Стражу и солдат летело всё – камни, разломанные предметы жалкой меблировки, кухонная утварь и даже ночные горшки с благоухающим содержимым. А уж в ближнем бою в ход шли и ножи, и топоры, и кухонные вертела, и дубинки, и самые обычные поленья. Бывалые преступники сражались с отчаянием обречённых и непонятным им самим героизмом, о том, чтобы сдаться в плен или удрать, не помышлял никто. Но постепенно обученные войска и вооруженная Стража стали брать верх. Наконец, последним очагом сопротивления осталась «Дорийская прелестница», да и та держалась только за счёт того, что многоопытный дядя Жох, отстраивая здание, заложил в нескольких нужных местах редкостные старинные амулеты с сильнейшими охранными заклятьями. Из защитников «Прелестницы» в живых осталось всего четверо: Гоаннек, дядя Жох, бандер* и добрый покровитель половины уличных шлюх Вшивого квартала Бычачья Сиська и бывший солдат, уволенный вчистую из-за серьёзных проблем с психикой и нестандартного подхода к исполнению приказов, ныне наёмный убийца Шрам. Все четверо были ранены, но пока ещё легко, у них оставалось ещё два арбалета, некоторый запас болтов и куча камней, которые Бычачья Сиська с великим искусством метал из самодельной верёвочной пращи. Однако силы были слишком неравны, и исход осады был уже понятен. Измученные непрерывными атаками защитники «Дорийской прелестницы» стали делать ошибки – вот зацепило дротиком Шрама, и он, матерясь и зажимая рану в левом плече, отступил вглубь подвала. Вот Бычачья Сиська с очередным камнем в верёвочной петле высунулся слишком далеко, целясь в командира Стражи, поймал горлом тяжёлую боевую стрелу и рухнул на пол, заливаясь кровью. Бандер несколько раз дёрнулся, прохрипел разорванным горлом: - Славно погуляли…- и затих. - Повезло, - отозвался Шрам, успевший перетянуть рану остатками собственной рубашки, и сказал Гоаннеку и дяде Жоху: - Прощайте, морды бандитские. Пора и мне поплясать, да так, чтоб запомнили. И, зажав в каждой руке по длинному ножу, Шрам, не особо скрываясь, вышел из подвала и пошёл прямо на Стражу, оторопевшую от такой наглости. Вид у громилы был жутковатый – перебитый нос, белёсые старые следы ран на груди и спине и жуткий шрам, пересекавший лицо и искрививший его в вечной ухмылке. Он ещё и запеть умудрился – старую песню наёмников, которую обожал горланить в «Прелестнице» после очень большой дозы спиртного хриплым, давным-давно сорванным голосом: А мы береты На лоб надвинем И арбалеты Удобней сдвинем И с улыбкою весёлой Мы будем жечь Чужие сёла! А мы локоть Закатаем рукава, А всех, кто против Расхуярим на дрова, Мы будем ханку жрать, Мы будем убивать, А потому что нам на совесть, совесть Наплевать!** Но тут Стража опамятовалась, и в Шрама воткнулись сразу несколько стрел. Он даже не дрогнул, продолжая идти, а потом резким движением метнул оба ножа сразу – один вошёл точно в горло офицеру Стражи, другой в незащищённую кирасой грудь какому-то невезучему солдатику. И тут лучники, словно опомнившись, осыпали Шрама градом стрел, так что вскоре громила стал напоминать ежа. Но он всё ещё двигался, хотя был уже мёртв. Стража в страхе попятилась, а Шрам жутко улыбнулся, прохрипел: - Шавки… бойтесь… волка… И упал навзничь, ломая вонзившиеся стрелы. Стражи не сразу заставили себя подойти к трупу. И только высокая фигура в чёрном, показавшаяся из-за их спин, заставила их двинуться вперёд. - Так вот ты какой, пиздец… - спокойно пробормотал дядя Жох, - вот и встретились, век бы тебя не видать. *Бандер – сутенёр. **Песенка реальная, просто слегка переделанная. Слова, похоже, народные.