Кровавая Роза

Близка неизбежность Так мало любви, так много слов Совершенная нежность Превращается в совершенное зло Отвергая законы природы Стоит у перил моста Безумно глядя на воду Совершенная красота ("Fleur – Кто-то") Лос-Анджелес, Башня Венчур Себастьян ЛаКруа сидел в кресле, отвернувшись от гостей, созерцая город, раскинувшийся за окнами его кабинета. Часы на его столе тикали едва слышно, словно подчеркивая царящую в кабинете безмятежность. В стороне стояла изящная ваза с одинокой алой розой — символом клана Тореадор. Совершенные лепестки цветка источали тонкий, почти неуловимый аромат — призрачный, но настойчивый, как воспоминание о прикосновении.  Запах возвращал его к тому моменту, когда Джезабель, молча и грациозно, поставила вазу на это самое место. В памяти всплыл её взгляд — отстранённый, но внимательный. Он вспомнил, как её пальцы на мгновение задержались на кромке фарфора. Этот аромат — лёгкий, будто танец на грани сна, и в то же время тревожащий, как внезапно всколыхнувшееся желание — был частью её самой. Прикрыв глаза, Себастьян почти ощутил её присутствие рядом. «Глупо, банально, — пронеслось в его сознании. — Привязанность к запаху... Раньше я считал это слабостью». Губы сжались в тонкую линию, взгляд скользнул прочь от огней города и задержался на алой розе — теперь казалось, она смотрела на него в ответ.  Сегодня он отпустил Джезабель раньше обычного, и её отсутствие почему-то тяготило его сильнее, чем ожидалось.  ЛаКруа давно привык к её рабочему ритму — к ровному шагу по мрамору, к размеренному цоканью каблуков, к тому безупречно холодному голосу, в котором не было места ни теплу, ни сомнению. Джезабель была выстроена им с нуля — идеальная исполнительница, его инструмент, его молчаливый приказ. И всё же в ней была искра — упрямая, гордая, не затоптанная даже под тяжестью безусловного подчинения. «Ты всего лишь моя правая рука, — напомнил он себе. — Твоё прошлое больше не имеет значения, потому что ты сама выбрала этот путь. Впереди тебя ждёт лишь преданность… или смерть». Он знал, что думает о ней чаще, чем следовало бы. Не потому, что хотел — а потому, что не мог иначе. Её молчание казалось красноречивей слов, а взгляд — непрошеным зеркалом, в котором он порой видел себя слишком ясно. В ней было нечто такое, что он не мог до конца подчинить. Может, дело было в её упрямом достоинстве, которое она умела прятать за маской подчинения. Или в том, что даже под его пристальным вниманием она оставалась безупречно собранной, будто видела в нём не начальника — а равного. «Хватит, — подумал он. — Я слишком долго размышляю о её роли в моей жизни».  ЛаКруа посмотрел на собравшихся — тех, кто стоял полукругом, переговариваясь вполголоса. Собрание напоминало скорее светский раут, чем деловую встречу, но Себастьян знал: Камарилья всегда облачала свои интриги в шелка и хрусталь. За фразами, за жестами, за бокалами с кровью — бесконечная игра влияний. Он молча отметил каждого, взгляд скользнул по фигурам, задерживаясь на долю секунды — как клинок, выбирающий следующую цель. Примоген Тремер, Максимиллиан Штраус, оживлённо беседовал с Эделой Барджман — секретарём Вентру, поглощённой своим новым проектом: скупкой обветшавших кварталов, словно бы она могла перестроить город по лекалам собственного амбициозного воображения. На первый взгляд они обменивались любезностями, но ЛаКруа слышал — под вежливой шелухой звенел торг: за территории, за влияние, за право первым ударить.  Рядом с ними, не произнося ни слова, стоял Логан Крофт, секретарь Примогена Малкавиан. Он только улыбался — лениво, рассеянно, словно наслаждаясь внутренним монологом, к которому никто из присутствующих не был допущен. Его безмятежность была почти вызывающей, едва ли не оскорбительной. И всё же ни Штраус, ни Эдела не удостоили его вниманием — они знали: эта маска безумного спокойствия могла в любой момент смениться. И лицо, что окажется под ней, вряд ли будет столь дружелюбным. ЛаКруа повернул голову влево — и встретился с жёлтыми глазами Луки Фаррелл из клана Гангрел. Вертикальные зрачки сверкнули холодом, в котором читалось первобытное презрение. Она, как всегда, держалась особняком, будто по привычке сохраняла дистанцию с цивилизацией. Себастьян был уверен: дай ей волю — и она без колебаний вонзила бы кол ему в сердце. Он кивнул ей с надменной, выверенной учтивостью, от которой уголки её губ тут же дрогнули в хищной усмешке. Лука не скрывала своего отношения — презрение было её оружием, и хотя она ещё не сделала ни одного открытого шага против князя, в её взгляде не было ни капли покорности. Неподалёку стояли Гэри Голден из Носферату и Патрик Брукс из Бруха, которые почти не разговаривали друг с другом, но всё же находились в поле зрения ЛаКруа. Гэри, как всегда, примостился у колонны, будто слился с полумраком. Он был похож на живую тень, измождённую и бледную, с растянутыми в полуулыбке губами, из которой сочилась язвительная насмешка. В приглушённом свете его глаза под капюшоном казались особенно яркими — слишком внимательными, слишком знающими. ЛаКруа чувствовал: эта канализационная крыса видит всё, даже то, что он не хотел бы показывать. А вот Граута, как и следовало ожидать, не было. Отсутствие Примогена Малкавиан в очередной раз служило немым напоминанием о его равнодушии к собраниям — или о презрении к порядку, который ЛаКруа так тщательно пытался поддерживать. Князь едва заметно сжал губы, но не дал раздражению вырваться наружу. Вместо этого он медленно двинулся вперёд, в центр комнаты — и собравшиеся мгновенно смолкли. Тишина растеклась по залу, как тень, следуя за его шагами. «Некоторые вопросы лучше задать до начала собрания. Предварительные беседы нередко раскрывают больше, чем им хотелось бы сказать», — подумал Себастьян, поднимаясь и решительно направляясь к Штраусу, который как раз закончил разговор с Барджман. — Штраус, — начал он ровно, почти буднично, — есть ли новости в клане Тремер? Какие-нибудь... магические открытия? Примоген Тремер медленно повернулся, взглянув на Князя поверх своих очков. Он говорил всегда неторопливо, выверяя интонации, будто каждое слово было печатью, наложенной на тщательно охраняемую тайну. — Магические открытия, — повторил он, с лёгкой тягучестью, словно смаковал саму формулировку. — Мы, как всегда, продолжаем исследования. Однако последние недели, увы, не принесли ощутимых результатов. Скорее наоборот: с каждым ответом возникает всё больше вопросов. «Уклончив, как всегда», — отметил про себя ЛаКруа, едва заметно дёрнув уголком губ. Штраус был слишком умен, чтобы допустить утечку даже случайной информации. — Что-то тебя беспокоит? — поинтересовался он уже мягче, почти с участием, но с той едва уловимой иглой, которую трудно было не почувствовать. Штраус задумчиво кивнул, прежде чем ответить: — Да, беспокоит. Мы заметили активность среди Анархов. Раньше их мало интересовали тонкости магии, но теперь... некоторые из них проявляют живой интерес к древним артефактам. И к запретным знаниям. Это... тревожит. ЛаКруа внимательно вглядывался в его лицо, стараясь уловить не только смысл слов, но и подтекст. Штраус почти ничего не скрывал — и всё же оставлял ощущение, будто за его словами пряталось ещё одно невысказанное беспокойство. — Анархи и древние знания… редкое сочетание, — заметил Князь недовольно. — В прошлом я был знаком с несколькими вдохновлёнными покровителями их лозунгов и манифестов. Но за последние годы, особенно после смерти МакНэйла, — он сделал паузу, — от них мало что слышно. Возможно, покинули город, возможно, застыли в тенях. Но если всё же это их рук дело… мне нужно знать больше. Нельзя допустить, чтобы кто-то из Анархов громко выступил против власти Камарильи.   — Осторожность похвальна, — с мягким уважением отозвался Штраус, слегка наклонив голову. Его голос звучал бархатисто. — Я направлю своих людей. Не всем тайнам суждено оставаться в тени вечно... — Если появятся новые сведения, — коротко бросил ЛаКруа, — я должен знать первым. Штраус не ответил — только снова кивнул, чуть медленнее, как будто утвердил не только слова, но и некую сделку, уже заключённую в мыслях. Его очки слегка блеснули при повороте головы, но в глубине взгляда уже читалась работа — расчёт, анализ, подозрение. Он словно мысленно расставлял фигуры на доске, просчитывая не только возможные ходы, но и цену каждой жертвы. Взгляд Князя скользнул по залу, словно нож по стеклу, пока не остановился на фигуре у колонны. Гэри Голден. Как всегда, полутень и полуулыбка. В глазах — блеск неугасающей насмешки, в позе — ленивое безразличие, слишком беззаботное, чтобы быть искренним. — Гэри, — произнёс ЛаКруа с хищной вежливостью. — Я уверен, что ты, как никто, слышишь все шорохи в этом городе. Не поделишься? — Ах, конечно, — протянул Носферату, отлипая от колонны, как будто она наскучила ему. — Вы же знаете, слухи, как подземные реки — текут туда, где темнее. А мне, признаться, темнота — в самый раз. Он хмыкнул, и его голос стал чуть тише, как будто он делился чем-то сокровенным: — Поговаривают, в городе исчезают люди. И не простые смертные — те, кто привык к власти. Некие важные фигуры... Привилегии, как и жизнь, утекают из рук, если вовремя не удержать. — Он подмигнул. — Если бы я писал пьесу, я бы назвал её, пожалуй, «Маскарад на грани падения». Неплохо звучит, да? ЛаКруа прищурился. Его черты стали жёстче, словно тень легла на лицо. Ни одна мышца не дрогнула, но лицо превратилось в идеальную маску. Маску власти. Под ней затаилось недовольство — не вспышка, а накапливающаяся с годами стужа. — Маскарад на грани падения, Гэри? — голос Себастьяна прозвучал спокойно, но сталь в нём была ощутима. — Какие бы пьесы ты ни разыгрывал в своих подземных театрах, здесь власть остаётся непреложной. Маскарад — это не иллюзия. Это — основа порядка. Его не поколеблют ни исчезновения, ни шёпот в темноте. С этими словами ЛаКруа слегка наклонил голову, пронизывая Носферату взглядом. Гэри лишь слегка приподнял руки, изображая смирение, но его глаза сверкали с еще большей иронией. — О, конечно, Князь, — он с подчёркнутой осторожностью произнёс титул ЛаКруа, сдерживая еле уловимую насмешку в тоне. — Я ведь всего лишь скромный наблюдатель, живущий в тенях вашего великого порядка. И всё же, — он изогнул бровь, словно размышляя, — стоит помнить, что даже тени под солнцем могут меняться, если солнце вдруг решит сесть. — Верно сказано, Гэри. Но пока солнце — это я, — ответил ЛаКруа и снисходительно улыбнулся. Жестом он указал на одно из свободных кресел. Голден, едва заметно склонившись в театральном поклоне, бесшумно прошёл к столу. — Прошу, присаживайтесь, — голос ЛаКруа был глубок, сдержан и исполнен той силы, что покоряет без нужды в угрозах. Привычка повелевать — даже одной лишь интонацией. Примогены, быстро переглянувшись, заняли места. Маски вежливости всё ещё были на их лицах, но в глазах отражалась напряжённость — осторожная, затаённая, как перед бурей. — Добрый вечер, — начал Князь, холодно и чётко. — Благодарю вас за то, что пришли. Полагаю, каждый уже осведомлён о происходящем. Но мне необходимо услышать то, чего я ещё не знаю. Логан, — голова ЛаКруа повернулась к представителю Малкавиан, — начнём с тебя. Быть может, ты расскажешь, что могло столь серьёзно отвлечь вашего Примогена в такой момент? Логан Крофт, до этого казавшийся погружённым в собственные мысли, неспешно огляделся, будто только что вернулся из внутреннего путешествия. Его взгляд задержался на ЛаКруа. — Граут любит свои тайны, — произнёс он задумчиво, словно прислушиваясь к фразе, прежде чем отдать её голосу. — Если бы я знал их… я бы, вероятно, сошёл с ума. Он сделал короткую паузу, и в комнате повисла тишина — не от напряжения, а от непонимания. Или от того, что никто не был уверен: это шутка... или признание? — Разумеется, — сухо отозвался ЛаКруа, не сводя глаз с Логана. — Но ведь Граут не единственный, кто хранит тайны. Как бы его отрешённость и… отсутствие вовлечённости не стали дурным примером. Мы ведь не хотим, чтобы на его повадки начали равняться и другие, верно?  Он приподнял бровь, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, словно проверяя, какую реакцию они вызовут. Логан не отвёл глаз. Тень раздражения — или беспокойства? — прошла по его лицу, но быстро растворилась в привычной отстранённости. — Вы правы, Себастьян, — ответил он спокойно, но голос звучал чуть тише, почти глухо, как будто его мысли шли в двух направлениях одновременно. — Но Граут всегда предпочитал работать один. Его эксперименты и размышления, хоть и кажутся странными, имеют… свою логику, даже если она непонятна остальным. К тому же, он верит, что его вклад более значителен именно в уединении. Логан говорил с тонкой ноткой гордости за своего Примогена, словно считал, что безумие Граута — особая форма интеллекта. — Вполне возможно, — сдержанно отозвался ЛаКруа, но взгляд его стал жёстче. — Однако Камарилья — это не уединённый склеп, а структура. Со своими законами, обязанностями и порядком. Если её лидеры отворачиваются от дел города, она начинает трескаться. Скажите, Логан, как вы думаете, что скажут другие, глядя на это... безразличие к нашим традициям? Он почти не появляется. Почти не помогает. Эдела Барджман, до этого спокойно наблюдавшая за обменом репликами, мягко наклонилась вперёд. Холодная улыбка скользнула по её губам — вежливая, но с ноткой обнажённого осуждения. — Князь, Граут может заблуждаться, — начала она, голос её звучал шелковисто. — Как человек науки, доктор, он, возможно, считает, что городские дела стоит оставить тем, кто находит в них… удовольствие. Однако отсутствие интереса — ещё не оправдание бездействия. Он — Примоген. А это, как минимум, обязывает к участию. — Именно так, Эдела, — кивнул ЛаКруа, уловив и поддержав её тон. — Если Граут позабыл, что его статус не привилегия, а долг — наш долг, в свою очередь, напомнить ему об этом. Он выдержал паузу, позволив словам отразиться в сознании присутствующих. — Впрочем, — продолжил он уже мягче, но с тем же ледяным спокойствием, — если уединение стало для него единственным убежищем — это тоже его право. Хотя, честно говоря, я надеюсь, он всё ещё испытывает хоть каплю привязанности к нашим общим интересам. Он посмотрел по кругу, ненавязчиво оценивая реакцию каждого. — Я направлю кого-нибудь в его особняк. Проверить, как он. Просто… чтобы рассеять беспокойство. Ведь нам всем будет спокойнее, если Примоген Малкавиан хотя бы напомнит, что он по-прежнему с нами и разделяет наши цели. В зале повисла краткая, но выразительная тишина, прежде чем её нарушили одобрительные кивки. Несколько голосов выразили согласие — спокойно, почти с облегчением. ЛаКруа же предпочел сменить тему: — Гэри, — обратился он, переводя центр внимания, — что скажешь о последних слухах? Взгляд ЛаКруа был небрежен, но его внимание — цепким. Он изучал лицо Носферату с тем же вниманием, с каким анатом вскрывает ткань — без лишних слов, но с полным знанием, где искать. Гэри чуть склонил голову, уголки его губ изогнулись в почти добродушной усмешке, в глазах блеснуло что-то игриво-ядовитое. — Как вам сказать, босс… — протянул он, делая эффектную паузу. — Поговаривают, что под видом Анархов в порту шевелятся другие фигуры. Те, кого мы называем «Катаяны».  Он медленно оглядел зал. Некоторые сидящие насторожились, другие, наоборот, постарались не выдать реакции. Любопытство, за которым следовало отвращение, словно яд, просочилось в воздух, растекаясь по залу. Лука Фаррелл издала низкий, почти звериный звук, скорее напоминающий рычание, чем фырканье. Её зрачки сузились до тонких щелей, в голосе зазвучало отвращение: — Они всегда держались своей вонючей стороны города, — произнесла она сквозь зубы. — Мы закрывали на них глаза. Просто позволяли им жить… в Чайнатауне. Где им и место. Но если они выходят за черту — значит, уже чувствуют запах крови там, где не должны. Эдела Барджман резко обернулась к ней, перехватывая паузу: — Закрывали глаза? — её голос был ядовито-вкрадчивым. — Это и была ошибка. Эти существа паразитируют на нашем терпении. Катаяны... — Слово прозвучало как плевок. — Они чужие. Омерзительные. И если они выходят из своих трущоб — это вызов. И ответ должен быть жёстким. Без колебаний. — Клан Вентру мог бы взять на себя это обязательство, — прозвучал сухой голос Штрауса, прерывая её с нарочитым спокойствием. Он не посмотрел ни на неё, ни на Луку, лишь снял очки, протёр стекло платком и медленно надел обратно. — Если эти... существа действительно покинули свой квартал, они нарушают не просто границы города — они посягают на Маскарад. Мы не делим с ними кровь. И не делим с ними ночь. ЛаКруа всё это время молчал, сохраняя внешнюю невозмутимость. Но внутри ощутил, как по позвоночнику пробежал холодок. Упоминание Голденом Катаянов — не просто слух. Это удар по его собственным, тщательно скрытым договорённостям. Договорённостям, которые он заключал лично — и втайне от Совета. Ни один из Примогенов не одобрил бы их. Некоторые — подняли бы мятеж. — Пустые домыслы. — Князь вмешался в их диалог с мягкой, почти ленивой снисходительностью, внушая спокойствие голосом, в котором не дрогнуло ни одной ноты тревоги. — Наши связи в порту надёжны. Если кто-то и бродит по докам, прячась в тени, — это не повод устраивать охоту на призраков. Будь на страже, Гэри, но не трать ресурсы на суету. — Как прикажете, — отозвался Голден, откидываясь на спинку стула. Улыбка не сходила с его губ, но теперь она была откровенно довольной. Он посеял зерно, и теперь наблюдал, как оно прорастает — не в одном из них, а в каждом. И, хотя ЛаКруа не отреагировал, Гэри видел то, чего не замечали другие: едва заметное движение века, мимолётное напряжение в челюсти, тот самый невидимый момент, когда маска чуть дрогнула. И этого было достаточно. — Я всё же считаю, что нам стоит предпринять меры в порту, — сказала Эдела, не столько настаивая, сколько констатируя. — Вспомните задержки в поставках. «Случайные», — она выделила слово голосом. — Я не верю в совпадения. Нам нужен контроль. Полный. Себастьян кивнул, делая вид, что обдумывает её слова. Сейчас ему требовалось не сопротивляться — а погасить тлеющее пламя, не дав ему вспыхнуть. — Возможно, ты права, Эдела. Если считаешь нужным проверить обстановку и укрепить связи в порту — это теперь твоё задание. Я хочу видеть отчёт — чёткий и законченный — к следующему собранию. Она кивнула в ответ, не выражая ни благодарности, ни сомнения — как истинная Вентру, принявшая ответственность, словно печать. Собрание продолжалось. Примогены обменивались мнениями — кое-где колкими, кое-где дипломатичными, временами туманными, как вода в стоячем пруду. ЛаКруа слушал. Направлял. Почти не говорил — но слышал больше, чем все остальные. Едва заметные перемены в лицах и полунамёки казались ему наиболее важными в этой игре. Когда последние из Примогенов один за другим покинули зал, в комнате снова воцарилась тишина. Себастьян остался один. Несколько секунд он стоял у окна, глядя на город — на его огни, улицы, тени. Всё это — его сцена.  Раздался мягкий стук.  — Минг Жао прибыла. Она ждёт вас, господин, — сообщил вошедший секретарь, почтительно склонив голову. ЛаКруа не сразу ответил. Он продолжал смотреть в стекло, как в зеркало. Затем — короткий кивок, почти нетерпеливый. Лёгким движением мужчина откинул назад лацкан пиджака и прошёл вперёд с безмолвной грацией хищника, который уже наметил, с какой стороны начнёт следующий ход. Он шёл встречать лидера Катаян. Не как гостью. Как соперницу. Как союзницу. Как ту, чьё присутствие может либо разрушить всё — либо спасти его от падения.  

***

Темнота… Пустота… Лишь одинокая луна освещала ей дорогу. Джезабель давно полюбила пешие прогулки по задворкам, хотя до дома предстояло пройти всего несколько кварталов. Когда она стала вампиром, её любовь к ночи только усилилась: тысячи огней засветили ярче, ночная прохлада завлекала в свои объятья, и каждый шорох, который раньше оставался незамеченным, теперь звенел в ушах, напоминая, что ночь — её время, её стихия. В минуты апатии вампирше хотелось идти навстречу единственному источнику света, пока ему на смену не придут яркие солнечные лучи. Она знала, что солнечный свет — её конец, и, несмотря на это, эта мысль манила, как всегда манит нечто запретное. Она никогда не искала искупления за свои чудовищные поступки, но точно знала, что однажды расплата настигнет её. Вопрос лишь в том, когда. А пока этого не произошло, Джезабель будет идти к своей цели. Проезжающие мимо машины излучали разные мелодии из радиоприёмников, а иногда из окон вырывались пьяные крики. Домики вдоль улицы были безупречны — ухоженные сады, аккуратные бордюры из кустарников и цветочные клумбы. Жизнь кипела за запертыми дверьми, но эта жизнь ей больше не принадлежала. Мысли Джезабель были далеко. Сегодня её сознание всё больше занимал бледный блондин с аристократическим профилем и ледяными серыми глазами. Чем больше времени она проводила с ним, тем сильнее её охватывали алчность, жажда власти и неутолимое желание мести, словно ЛаКруа делился с ней своими тёмными стремлениями. И даже осознавая это, Джезабель ощущала в нем потребность, подсознательно перенимая навязанные эмоции, которые, как искушение, кружились вокруг. Князь стал для нее вторым Сиром, вызывая какое-то неимоверное подобострастие, благоговение, будто всё вокруг него было пропитано навязанной покорностью. «Неужели все Сородичи рядом с ним испытывают подобное? — размышляла она, прибавив шагу. — Вероятно, ЛаКруа испытывает от этого какое-то извращённое удовольствие. Он любит видеть, как перед ним пресмыкаются. Но в то же время, он ненавидит слабых и ничтожных». Она приближалась к своему дому. Ночь казалась слишком тихой. Воздух — слишком плотным. Джезабель остановилась на полпути к парадной двери, словно чья-то невидимая рука легла ей на плечо. Инстинкты звенели, как натянутая струна. Что-то не так. В следующее мгновение — шуршание шин по асфальту. Чужое движение в мёртвом пейзаже. Машина замедлилась, остановилась у тротуара. В жёлтом свете уличного фонаря дверца распахнулась, и на улицу вышел силуэт. — Мисс Ле'флер! Джезабель резко обернулась. Голос был ей знаком — и не был желанным. Дэвид Корти. Человек, который превратился в занозу для её Князя. Детектив закрыл машину, поставив её на сигнализацию, и неторопливо направился к девушке. Всё в его движении было рассчитано: вежливо, неспешно, как будто он просто мимо проходил. «Он следил за мной? Или это снова “удачное совпадение?”»  Мозг выстраивал варианты. Один из них — стремительный бросок, вывернутая шея, исчезновение тела. Но Корти был полицейским. Его исчезновение вызовет расследование. Слишком много лишнего шума. Шума, которого ЛаКруа терпеть не мог. «Рано убирать его. Пока ещё — рано». — Прошу прощения за столь поздний визит, — произнёс Корти с едва уловимой улыбкой. Он подошёл ближе, встал под уличным светом. Всё при нём: безупречный чёрный костюм, блестящие ботинки, аккуратно зачёсанные волосы. Его синие глаза — холодно-вежливые, внимательные. Он смотрел на неё, как на человека, чьи секреты он почти разгадал. Сочувственно. Почти с участием. И это пугало сильнее, чем прямые угрозы. — Я хотел поговорить с вами в более удачное время, но не застал дома, — продолжил он, в голосе по-прежнему — вежливость. Тонко намеченная граница между дружбой и допросом. — Можете уделить мне несколько минут? Джезабель изучала его взглядом. Он казался слишком собранным, слишком уверенным. Как будто знал, что она не откажет.       «Ты играешь в опасную игру, детектив, — промелькнуло у неё в мыслях. И ты даже не понимаешь, с кем».        Но Сенешаль позволила себе лёгкую улыбку. Не тень угрозы — тень любопытства. — А с чего вы решили, что я сейчас настроена на разговор? — отозвалась она, слегка наклонив голову. Голос был холоден, но не груб — скорее вежливо-устал. — Если хотите задать вопросы, приезжайте в офис. Корти улыбнулся. Не отступая — наоборот, будто получив подтверждение, что движется в правильном направлении. Его манера общения оставалась учтивой, но в каждом слове чувствовалась скрытая настойчивость. — Я знал, что услышу это, — сказал он, шагнув ближе. — Но, поверьте, я не отниму у вас много времени. Джезабель вспомнила слова ЛаКруа: «Если детектив не оставит свои попытки — избавься от него». Идея избавиться от Корти прямо сейчас соблазняла. Одно движение — и тишина. Но улица. Люди. Камеры. Шум. Вопросы. Не сейчас. Не так. И вдруг она улыбнулась. Мягко, обволакивающе. Точно змея, скользящая в траве. — Хорошо, мистер Корти. — Голос стал почти тёплым. Почти. — Раз уж вы так настаиваете… Давайте поднимемся в мою квартиру. Там мы сможем поговорить более… приватно. Корти не двинулся. Только его глаза на мгновение прищурились, словно фиксировали каждое изменение в её лице. Но он не сделал ни шага назад. — Только после вас, — вежливо отозвался он, склоняя голову с галантной полуулыбкой. Девушка развернулась, грациозно взмахнув краем пальто, и начала подниматься по ступенькам. Шаги звучали глухо, но каждый из них казался эхом мысли: что делать с ним дальше? Пока лифт неторопливо полз вверх к седьмому этажу, между ними повисла тишина. Неуютная. Тягучая. Наполненная чем-то, что никто из них не называл, но оба чувствовали. Джезабель стояла, сложив руки на груди, словно отгородившись от реальности. Она давно научилась играть роль невозмутимой преданной секретарши, потому ни капельки не сомневалась, что сможет повернуть мысли детектива в нужное ей русло. «Он поджидал меня, как охотник, уверенный в следе… но чем для него обернётся эта охота?» — пронеслось у неё в голове. Корти был молчалив, но глаз с неё не сводил. Когда двери открылись, они вышли в полутёмный коридор. Джезабель подошла к своей двери, достала электронный ключ, провела по считывателю, ввела код. — Серьёзная система для серьёзных людей, — заметил Дэвид с улыбкой, нарушая молчание. В голосе — лёгкий юмор, попытка снять напряжение.  «Ты улыбаешься, — подумала она, — но уже в ловушке. Твоя ошибка, детектив». Они вошли в просторную квартиру, наполненную холодными тенями, отбрасываемыми высокими потолками и сдержанным светом. Всё здесь дышало контролем — от гладких, лакированных тумб вдоль стен до строго выверенной геометрии мебели. Ни одной случайной вещи, ни одного предмета, купленного по прихоти. Даже пылинка, казалось, не осмелилась бы лечь не туда. Центр гостиной венчал глубокий синий диван и стеклянный столик — почти прозрачный, почти незримый, с одиноким хрустальным подсвечником. Джезабель задержала глаза на антикварном сервизе — отголоске той жизни, где у неё ещё билось сердце. Это пространство было её панцирем. Всё здесь создавалось для иллюзии спокойствия и безопасности — той, в которой она нуждалась после ночных встреч и сделок. Дэвид, вошедший следом, по привычке подмечал каждую деталь. Его взгляд скользил по мебели, фиксируя всё — зеркальные поверхности, углы, изящество в строгости. Он ничего не говорил, но она чувствовала, как в его голове складывается карта. Это раздражало. Корти видел слишком многое. Видел то, что она прятала — не предметы, а обожжённые усталостью нервы, скрытые под глянцем маски. — А вы, видимо, девушка деловая, — неожиданно заметил детектив, бегло окинув её тщательно убранную гостиную. Джезабель приподняла бровь. Холодно. Без малейшего намёка на благодарность за комплимент — если это вообще был комплимент. В его голосе она уловила подтекст. Как будто детектив играл в дешевую игру под названием «я знаю, кто ты на самом деле». «Так, значит, начал с простого. Ищет уязвимость. Пытается вызвать реакцию. Как банально», — подумала она, не отводя ледяного взгляда. — С чего вы так решили? — её голос звучал ровно, но чуть насмешливо. — Рациональность в интерьере. Идеальный порядок. Расстановка без сентиментов. В наше время редко кто обращает на это внимание. Особенно, если живёт один. Девушка чуть сощурила глаза. — Интересные предположения, — сказала она тоном хищницы, которая только что позволила добыче сделать первый шаг. — Но, боюсь, вы совсем меня не знаете, детектив. А теперь давайте ближе к делу. Я думала, вы пришли не любоваться обстановкой. Корти усмехнулся. Лицо стало мягче. Улыбка — осторожной, на грани искренности. Настолько живой, что в другой жизни она могла бы смутить. Или даже обезоружить. «Ничтожный хамелеон, — с презрением подумала Джезабель. — Умеешь улыбаться, когда этого требует ситуация». — Вы правы, я вас не знаю, — сказал Дэвид мягко, и их взгляды пересеклись. Что-то в его глазах заставило её внутренне напрячься.  «Опять это чувство, будто он знает больше, чем говорит...» — Присаживайтесь, — спокойно произнесла Джезабель, когда они вошли в гостиную. — Чай? Кофе? Пончиков нет. — Кофе, — сказал он, снова улыбнувшись. — В последнее время работа становится слишком напряжённой. Надо же как-то держаться на плаву. Детектив продолжал свою игру. Добрый коп, слегка уставший, но ещё способный на дружелюбие. Слишком гладко. Слишком выверенно. «Он здесь не просто так, — думала девушка, отмеряя кофе в чашку. — Так долго ожидал моего возвращения домой… Зачем ты пришёл, Корти? Ты ведь не просто хочешь задать пару вопросов...» Джезабель залила кипяток, добавила в поднос сахарницу, чайную ложку. Всё — с такой точностью, будто подавала яд. Вернулась в гостиную и села напротив детектива. Она внимательно следила за его лицом, будто пыталась разгадать его мысли. — Поздновато для визитов, — сказала девушка, ставя поднос перед ним. — Так что задавайте свои вопросы, детектив. Порадуйте меня сутью. Корти взял чашку. Медленно, с нарочитой аккуратностью. Размешал сахар, сделал глоток — с таким видом, будто они сидят не в квартире вампира, а где-нибудь на уютной террасе в Санта-Монике. Будто каждый предмет здесь не знал, что такое смерть. Будто он не чувствовал напряжения, сгустившегося между ними, как предгрозовой воздух. — Ваш босс, видимо, очень занятой человек, — наконец заметил он, откидываясь в кресле. — Я пытался встретиться с ним несколько недель. Но он, увы, всё ещё не нашёл для меня времени. Что же его так отвлекает? Джезабель едва заметно изогнула губы в саркастической полуулыбке — тень реакции, которую она немедленно загнала обратно в безупречную маску. Она изящно поправила прядь волос, скользнувшую на плечо, словно этот жест был важнее слов. — У мистера ЛаКруа слишком много дел, — ответила девушка ровно, почти с ленивой вежливостью. — Недавно наш холдинг приобрёл старую заброшенную больницу. Он лично курирует проект по её реконструкции. К тому же «LaCroix Industries» инвестирует в десятки дочерних компаний. Это отнимает всё его время. «Как и необходимость следить за такими, как ты», — мысленно добавила она. Корти кивнул, сделал ещё один глоток — теперь уже медленнее. Его взгляд поднялся к ней, пронизывая, будто пытались найти слабину в гладкой поверхности её кожи. — Ну что ж, перейдём к делу. — Поставив чашку на журнальный столик, детектив извлек из кармана блокнот и ручку и, перевернув пару листов, сделал несколько пометок. — За последние полгода произошло несколько странных убийств. На телах были зафиксированы непонятные укусы — в районе шеи. Все улики ведут к определённой организации, у которой, по нашим данным, есть защита со стороны кого-то очень влиятельного. Имя этой организации — Камарилья. Это ведь что-то вам говорит, не так ли? Джезабель внутренне напряглась. Но внешне она оставалась невозмутимой, как мраморная статуя. Камарилья была тайной для большинства людей, но детектив как будто шаг за шагом приближался к разгадке.  Но она ответила. И голос её звучал с ноткой недоверчивого удивления — тщательно поставленной, безупречно исполненной. — Камарилья? — переспросила она, чуть вскинув брови. — Организация? Вы хотите сказать, что пытаетесь связать нечто столь… таинственное… с моим работодателем? Корти кивнул. Его глаза сверкнули — он видел, что она пытается избежать прямого ответа. — У нас есть основания полагать, что Камарилья причастна к ряду недавних убийств, — продолжил детектив, не отводя глаз. — И что ваш босс может быть… вовлечён. «Вовлечён? — мысленно хмыкнула Джезабель, подавляя вспышку гнева. — Ты даже не представляешь, насколько близок к правде. Но ты не доживёшь до момента, когда сможешь это доказать». — Детектив, — сказала она спокойно, но теперь в голосе слышалось немного недовольства. — Вы пытаетесь склонить меня к даче показаний против мистера ЛаКруа? Простите, но это звучит как пустая трата времени. И моего, и вашего. Она смотрела прямо. Без страха. Но внутри — уже знала: разговор принимает опасный оборот. «Ты приближаешься к краю, детектив. Дальше — только тьма. И если сделаешь шаг — я столкну тебя. Не потому что хочу. А потому что должна». — Я лишь пытаюсь разобраться в деле, мисс Ле’флер, — спокойно ответил Корти, сделав пометку в блокноте. — Каждый раз, когда мы начинаем раскручивать ниточку, она приводит нас обратно к ЛаКруа. Вам это не кажется… подозрительным? Джезабель нахмурилась. Совсем чуть-чуть. Она подалась чуть вперёд. Плавно. Вкрадчиво.  — Вы много говорите, детектив, но всё, что я слышу — это домыслы и предположения, — сказала она, чуть приподняв бровь. — Уверена, эти дела не связаны. Совпадения — не более чем хаос, который вы пытаетесь превратить в узор. Корти склонил голову чуть набок. Его взгляд стал жёстче, тон — ниже, точнее. — Они связаны, — отрезал он. — Первое тело нашли возле склада, зарегистрированного на дочернюю фирму «LaCroix». Через неделю — вторая жертва, признаки обескровливания те же. Мы задержали подозреваемого. Двадцатипятилетний менеджер одной из компаний-партнёров вашего холдинга. Он ничего не объяснил. Повесился в камере.  Пауза. Он не давил. Просто ставил факты. Но в этих фактах чувствовался скелет — остов правды, пробивающийся сквозь тьму. — А затем — «Elizabeth Dane». Массовое убийство. Обезображенные тела. И кто, как выясняется, инициировал прибытие судна в порт? Себастьян ЛаКруа. «Зачем он всё это рассказывает? — Джезабель внимательно вслушивалась в каждое слово. — Обычно детективы пытаются утаить факты… А этот же наоборот – выдает зацепки. Скрытая уловка? Попытка показать свою глупость? Или всё же продуманная хитрость?» Корти не улыбался. И не торопился. Он говорил спокойно. Как хирург — режущий, чтобы увидеть, как реагирует рана. — Эти дела интересны не только своим содержанием, — продолжил детектив. — Но и тем, как много усилий приложено к тому, чтобы их… замять. «Elizabeth Dane» в документах числилась как судно, доставляющее археологические находки. Среди них — Анкарский саркофаг. Он чуть склонился вперёд. — Помню, вы были особенно настойчивы в сборе информации во время вашего визита на борт. Неожиданная вовлечённость для секретаря. — Я знаю не больше вашего, — ответила Джезабель с безупречной невозмутимостью. — Моя задача заключалась в логистике. Мистер ЛаКруа — большой поклонник древностей, и этот исторический артефакт представлял для него эстетическую ценность. Многие коллекционеры посчитали бы этот саркофаг бесценным. Пауза. Мгновение тишины. — А вам не кажется, — сказал он тише, пристально глядя ей в глаза, — что преступники, что пошли на массовое убийство экипажа, видели в этом саркофаге нечто большее, чем просто эстетическую ценность? Джезабель позволила себе усмехнуться. Почти с сожалением. Как мать, уставшая объяснять ребёнку, что монстров под кроватью не существует. — Вы слишком легко поддаётесь фантазиям, мистер Корти, — произнесла она мягко. — Фильмы, книги, ночные слухи — всё это порой затмевает здравый смысл. А он подсказывает, что если человек находит монстра в каждой тени, то однажды начнёт сражаться с тем, чего нет. А потом — окажется, что тени смотрят на него в ответ. Джезабель откинулась на спинку кресла. Руки, лежащие на подлокотниках, чуть сжались — почти незаметно, но с той силой, что могла бы в иной ситуации раздавить стекло. Бесконечные вопросы… Она начинала уставать, но понимала, что любое резкое движение или неправильный ответ могут усложнить ситуацию. Девушка еле сдерживалась, чтобы не вышвырнуть любопытного копа за дверь. — Как вы думаете, кто мог совершить это нападение? — продолжил Корти, как будто не заметил ни её усталости, ни тонкой грани. — У вашего босса ведь наверняка есть враги? — Конечно. У мистера ЛаКруа всегда находились завистники и конкуренты. В этом нет ничего необычного. Корти кивнул, его взгляд был сосредоточенным, внимательным. — Конкуренты, значит. Интересно… — сказал он. — Ведь убийство на «Elizabeth Dane» было совершено настолько… чисто, что камеры не зафиксировали ни лица, ни тени. Ни отпечатков. Ни следов. Как будто это были призраки. Если бы я был менее скептичным, возможно, поверил бы в потусторонние силы. Джезабель тихо усмехнулась. Тонко, еле слышно. Но внутри — её мысли метались, как шорох в темноте. — Как по мне, вы просто зря потратили время, детектив, — произнесла она и развела руками. — Я всего лишь секретарша. Меня не посвящают в тайны великой политики. Корти медленно поднял голову от блокнота. Его взгляд остановился на ней. — Вы не похожи на человека, которого бы устроила роль пешки, — сказал он негромко. — Скорее — на более важную фигуру, которая всегда знает, где стоит. И зачем. Даже если пытаетесь не казаться таковой. Как ни крути, каким бы важным ни было дело, никто не отправляет, как вы говорите, обычную «секретаршу» на судно, где только что произошло массовое убийство. Особенно в одиночку. Это либо ошибка, либо… — Он чуть склонил голову. — …признак очень сильного доверия. ЛаКруа, видимо, полностью полагается на вас. Она молчала. Джезабель было приятно услышать такие слова даже несмотря на очевидную манипуляцию со стороны детектива. Но это была и угроза. Если он видит в ней больше — он почти переступает опасную черту. — А чем вы ещё занимаетесь для ЛаКруа, мисс Ле'флер? — спросил Корти, неожиданно меняя направление разговора. — Не думал, что в обязанности секретаря входит забота о… таких вещах. Ход ловкий. Слишком ловкий. Джезабель слегка напряглась. Это был не вопрос. Это была ловушка. — Иногда я выполняю для него личные поручения, — спокойно ответила девушка, скрестив ноги и чуть откинувшись назад. Её жесты были выверены до миллиметра — как у актрисы, играющей сцену, репетированную тысячу раз. — Но это бывает крайне редко. Детектив медленно добирался до сути, и если она будет неуверенно говорить, то может создать себе и своему Князю проблемы. — Понятно, — Корти сделал пометку в своём блокноте, но его взгляд был слишком пристальным. Он явно ждал, когда она сорвётся. — «LaCroix Industries», насколько я знаю, занимается недвижимостью. Но почему-то в числе основных объектов — частные клиники и банки крови. Как это связано с вашей работой, мисс Ле’флер? Джезабель резко встала. — Прошу прощения, — бросила она, сдерживая резкость. — Мне нужно на минуту отлучиться. Во рту пересохло. Я и вам принесу. Она вышла на кухню, стараясь не хлопнуть дверью. Мысли метались, как загнанные звери. С самого начала этого допроса — а иначе это трудно было назвать — Джезабель ощущала странное, липкое давление. Казалось, детектив пытался загнать её в угол, постепенно, шаг за шагом подводя разговор к какому-то финишу, известному лишь ему одному. «Один вопрос хуже другого. Ему пора домой. Или всё же убить его?» Включив воду, Джезабель подставила под холодную струю стакан и, набрав воды, часть её вылила в раковину. Главное, сделать вид, что им воспользовалась… Когда она вернулась, Корти поднял глаза — и что-то в нём дрогнуло. Лишь на миг. Джезабель увидела это — тонкую, почти незаметную перемену. Девушка поставила перед ним стакан и, прежде чем он успел поблагодарить,  села на подлокотник его кресла. Близко. Слишком близко. Она слегка наклонилась. Её тело не касалось его, но в воздухе — всё замерло. Он занервничал. Плечи чуть напряглись. Взгляд — изменился. Но он быстро вернул себе самообладание. — Скажу вам прямо, Дэвид, — её голос стал мягче, почти игривым, словно ласкающий шёлк. — Наш разговор… утомителен. Может, на этом мы его и закончим? Вы ведь сами понимаете: девушка вернулась поздно, утомлённая… Ей хочется покоя. Мы могли бы отложить продолжение на более подходящее время?.. Джезабель говорила неторопливо, с мёдом в голосе, вкрадчиво, как змея, нашёптывающая убаюкивающую мантру. Каждое слово проникало в сознание, словно тёплый дым, обволакивая разум, усыпляя волю. Она уже видела, как не раз это срабатывало. Мужчины сдавались под её чарами, покорно выполняли приказы, едва ли осознавая, что происходит. Сейчас Корти тоже должен был поддаться. Он должен был встать и уйти. Её аура — густая, вампирская, искушающая — обвивала его незримыми нитями, размывая границы между словом и приказом. «Скорее вспоминай о своих неотложных делах… Уйди, как все остальные…» Но вместо этого детектив поднялся и внимательно окинул её взглядом. В его глазах не было ни следа слабости, ни намёка на подчинение. Только ясное, цепкое внимание. Он стоял твёрдо, как скала, и это вызывало у Джезабель волнение. — Знаете, мисс Ле’флер… — голос его стал тише. — Вы — загадка. И это почти… печально. Потому что я чувствую: вы не такая, как он. У вас ещё осталась совесть. Или хоть что-то, похожее на неё. Он сделал паузу, как будто ждал, что она его перебьёт. Но она молчала. Её глаза были темны, как гладь замершего озера. — Но рядом с ним всё разрушается. Все становятся жертвами его амбиций и желаний. Даже вы. И если я прав — вы это уже знаете и всё равно продолжаете работать на него. Что ж… Я тоже буду с вами откровенен. На меня не действуют все эти соблазняющие штучки. Маска на её лице дрогнула. Как если бы тонкая вуаль на миг соскользнула, открыв настоящее: изумление. На мгновение она казалась… обнажённой. Уязвимой. Настоящей. Но это длилось всего секунду. «Как… как он сопротивляется? Он ведь человек...» — её мысли забурлили в замешательстве. Корти шагнул к ней. Джезабель инстинктивно встала с подлокотника, пытаясь отступить и напрягаясь всем телом. Каждое движение отзывалось болью — незажившие раны от недавней атаки вампиров в порту хранились под одеждой, как клейма позора. Внутренний Зверь рычал, но девушка не могла понять, почему всё кричало ей об опасности — детектив был обычным человеком. Как и не могла понять, почему он оказался невосприимчив к её соблазнению.  — Я устал от игр, мисс Ле’флер, — голос Корти прорезал тишину, словно лезвие. — Вы настолько самоуверенны, что решили, будто ваших соблазняющих штучек хватит, чтобы избавиться от меня. Но вы мне кое-что пообещали, помните? На «Elizabeth Dane». Его слова звучали как вызов. Джезабель стиснула зубы. Он знал. Слишком многое ощущал, слишком точно улавливал её слабость. Это сквозило в каждом его взгляде, в каждом движении. Давление росло. Зверь внутри метался, рвался наружу. Раны словно смеялись, пульсируя огнём.  И внезапно — страх. Редкий, мерзкий, жгучий. Корти шагнул ещё ближе.  Её терпение лопнуло. В одно мгновение боль, усталость и ярость смешались, как раскалённые капли в тигле. Паника взял верх. Джезабель резко ударила его под дых. Детектив согнулся, закашлялся, стиснув живот. — Обычно я не бью женщин… — прохрипел Дэвид, тяжело дыша, словно борясь с собственной яростью. Он едва удерживался на ногах. Но прежде чем она успела что-то предпринять, он резко разогнулся и ударил её по лицу. Удар был настолько сильным, что Джезабель отлетела на пол. Боль врезалась в щёку, пронеслась по шее, отдалась звоном в черепе. Пространство покачнулось, словно комната на мгновение оторвалась от реальности. «Какого чёрта? Как человек может... так ударить? — её мысли метались в хаосе. — Кто ты, Корти?..» Зверь внутри завыл, захлёбываясь яростью и жаждой крови, но опыт — и, быть может, древний инстинкт самосохранения — взывал к другому: беги. Схватившись за щеку, Джезабель отползла к стене, не понимая, кто стоит перед ней. Этот человек не был обычным детективом. Кто он? Вампир? Оборотень? Нечто третье? Существо, которое по силам может равняться вампиру, а возможно, даже превосходить некоторых, или же вампир, способный питаться человеческой пищей, дышать и существовать на солнце? Детектив приближался спокойно. Без лишней спешки. Его лицо было каменным, но в глазах — опасное мерцание. Не гнев. Не злоба. Что-то совсем другое… Он опустился рядом на корточки, как садится над раненым зверем охотник. — Удивлены, мисс Ле’флер? — Его голос был ровным, почти нежным. Дэвид медленно провёл пальцами по её лицу — не грубо, нет. Словно лаская. Словно сочувствуя. Словно знал её давным-давно. Жест — издевательский в своей мягкости. — Я не виню вас. Любой бы на вашем месте удивился, — продолжил он с тихим удовлетворением. Джезабель резко отвела голову, стиснув зубы так крепко, что те могли треснуть. Но Корти наклонился ближе, его голос стал тише, почти интимным, будто рассказывал ей что-то важное, личное. — Что забавно… вам прекрасно известны те, кто создал такое существо, как я. — Кто же? — выплюнула она язвительно. Улыбка скользнула по его лицу, холодная, победоносная. — Ваш драгоценный ЛаКруа... и не менее обожаемый Мэттью, — произнёс он с особым акцентом, как будто смаковал каждую гласную, как вино. Имя Мэттью обрушилось на неё как молния. Всё внутри застыло. Мир сжался до одного слова. Джезабель почувствовала, как её тело цепенеет — не от боли, а от чего-то гораздо страшнее. Внутри неё бешено закрутилась воронка воспоминаний. Обрывки — взгляд, прикосновение, ночь, кровь, предательство — мелькали с такой скоростью, что вызывали тошноту.  «Мэттью? Как это связано с ним?» Корти усмехнулся, заметив её замешательство. — Думаю, теперь вы не будете так торопиться с тем, чтобы выставить меня за дверь, — сказал он спокойно, как будто речь шла о чаепитии. — Но если решите сбежать… я вас просто убью. Джезабель посмотрела на него снизу вверх. В её глазах пылало пламя. Боль и ярость, стиснутые в тиски самоконтроля. Внутри неё нарастала волна. Зверь завывал, его когти скребли изнутри, словно разрывая плоть и сознание. Жажда крови. Жажда мести. — Что тебе нужно? — спросила она с вызовом. — Я никогда не предам ЛаКруа. Корти наклонился ближе. Его дыхание — почти касание. Словно он собирался поцеловать её… или прокусить горло. — Даже если он спровоцировал ваш разрыв с Мэттью? — произнёс Дэвид шёпотом. Джезабель замерла. Мэттью… ЛаКруа? Её разум отказался принимать услышанное. Как будто невидимая верёвка затянулась у неё на шее. Всё, что она знала, во что верила, — треснуло. — Ты лжёшь! — выпалила она. Голос сорвался, хриплый, но ещё полный ярости. Слишком живой. Слишком человеческий. — Вот теперь вы мне нравитесь, — усмехнулся детектив довольный собой. — Больше огня, больше страсти! Вам не идёт образ подчиняющейся куклы! Эта усмешка сорвала последние оковы. Ярость вырвалась на волю. Джезабель рванулась вперёд, собираясь разорвать ему горло.  Но он был быстрее. Он не ударил. Не оттолкнул. Он отступил ровно на полшага, позволив ей проскользнуть мимо, а затем — резкое движение. Рывок. Боль. Ловко схватив девушку за волосы, он резко уложил её лицом в пол, придавив спину коленом и полностью обездвижив. Раны, скрытые под одеждой, отозвались резкой болью, и она на секунду застонала, не в силах скрыть страдания. Зверь внутри взвыл. Но тело не слушалось.   — А теперь слушай сюда, — прошипел он, его лицо было в дюйме от неё. — У тебя два выбора. Первый: мы начинаем сотрудничать и уничтожаем сначала ЛаКруа, а потом Мэттью. Я дам тебе доказательства и мотивы для этого. Второй: я убиваю тебя прямо сейчас и найду способ избавиться от них сам. Гнев вспыхнул в её глазах, сменившись почти сразу ледяной ненавистью. Он так близко… так нагло и бесстрашно давит на неё, и всё же, несмотря на боль в груди и напряжение в руках, ей приходилось сдерживать себя. Но в голове, словно ядовитые шепотки, начали всплывать мысли, от которых становилось не по себе. «Что, если он действительно прав? Что, если ЛаКруа меня предал? А если он использует меня, как использовал многих других? — мысли подступали, как рой зловещих теней, липких и назойливых, из которых ей не выбраться. — Нет… нет, это невозможно…» Корти выпрямился, небрежно стряхивая с колен невидимую пыль и поправляя ворот рубашки, словно ничего не произошло. Будто он только что не прижимал её к полу, держа за волосы и угрожая её не-жизни. На его лице — спокойная усмешка, как у человека, для которого всё это было делом обыденным, не стоившим ни усилий, ни эмоций. Он смотрел на неё с полным удовлетворением, как хищник, только что загнавший добычу в угол. — Не переживай, у тебя будет время всё обдумать, — произнёс Дэвид со зловещей мягкостью, его голос, словно тёмное вино, сочился ядом. — Я достаточно успел выяснить о ЛаКруа и вашей с ним связи. Потому знаю, какими мотивами ты руководствуешься. И если ты действительно хочешь мести — советую всё взвесить… и принять верное решение. Взять и подчиниться его правилам? Джезабель ощущала, как подрагивают пальцы. Она могла бы разорвать его прямо сейчас. Распороть, стереть с лица земли. Или… могла бы принять его предложение. Но каждый раз, когда в голове возникала эта мысль, тень ЛаКруа— властная, молчаливая, пронизывающая до костей — вставала у неё перед глазами. Безмолвный укор. Призрак доверия, которое она ещё не решалась предать. — Тебе не приходило в голову, что сейчас я могу согласиться… но при первой же возможности рассказать Князю о твоих планах? — Ты не сделаешь этого, — Корти усмехнулся, будто уже заглянул в её мысли. — После стольких лет, прожитых с жаждой мести… так просто от навязчивых мыслей не избавиться. Если мы уничтожим ЛаКруа — я помогу тебе занять его место. Ты сможешь стать новым Князем Лос-Анджелеса, а потом найти и растоптать своего Сира, бесчестно предавшего тебя… Того, кто тебя оставил. — Хорошо. Я подумаю над твоим предложением, — ответила она. Медленно. Сухо. Стараясь, чтобы голос не дрогнул. Собрав остатки хладнокровия, Джезабель медленно поднялась с пола.  Она аккуратно убрала с лица выбившуюся прядь, поправила одежду — жестами женщины, привыкшей держать контроль. Даже когда тело ноет от боли. — Подумай над тем, что я сказал. Наши интересы совпадают, Джезабель. У тебя есть шанс изменить всё. Или продолжить быть пешкой в игре ЛаКруа. Решать тебе, — произнёс Корти и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Она наблюдала за его спиной, пока он не исчез в коридоре. Ненависть, как ядовитый дым, обволакивала её сознание. Она прижала пальцы к вискам, пытаясь вернуть себе спокойствие. «Себастьян не мог меня предать… Не мог. Всё это — грязные уловки Корти, его жалкие манипуляции». Но несмотря на эту уверенность, тень сомнения продолжала точить мысли изнутри. Медленно. Безжалостно. Словно в ответ на её волнение, вдалеке загудел мотор машины — Корти наконец уехал.  Джезабель устало опустилась в мягкое кресло. Она заметила чашку, оставленную детективом на столе, и рука сама потянулась к ней — как будто хотела окончательно стереть его присутствие из этой комнаты. «ЛаКруа не мог меня предать. Он всё это время был со мной, заботился обо мне. Дал имя. Дал статус. Но что, если Корти прав? Если это правда… то всё, чем я стала, окажется ложью». Неожиданно Джезабель почувствовала лёгкий аромат, почти неуловимый, как тончайший оттенок дорогого одеколона, который начал заполнять комнату. Её сердце, которое уже давно перестало биться, замерло. Она узнала этот запах — смесь дорогого табака и едва уловимой древесной ноты. Этот запах сопровождал её долгие годы, заставляя чувствовать себя в безопасности… и в подчинении. Неожиданно входная дверь распахнулась, и в неё кто-то вошел. Джезабель обернулась и встретилась взглядом с серыми глазами того, кого меньше всего ожидала сейчас увидеть.  

***

ЛаКруа редко наведывался к Джезабель. Вернее, за всё время он появился в её квартире лишь пару раз — и каждый визит был коротким, словно отмеченный по протоколу. Поэтому его появление этой ночью казалось ей частью какого-то хитроумного плана, словно кто-то подстроил всё специально. У Князя, как правило, не было свободных минут: отчёты, собрания, дела Камарильи. Сегодня он должен был остаться в своём пентхаусе — у него была назначена встреча, и Джезабель была уверена, что он не покинет башню до рассвета. Но он пришёл. К ней. Именно этой ночью. Она сидела в мягком кремовом кресле, не сводя глаз с его лица, и напряжённо ожидала: развеет ли он её опасения — или подтвердит их.  — Итак, что от меня требуется? — спросила она, пытаясь избежать длительной тишины. Джезабель знала: Вентру сильнее. Их ментальная власть, их железная воля — всё это могло раздавить сопротивление, если он того пожелает. И ЛаКруа, при всей своей сдержанности, был как раз из тех, кто умел применять силу красиво. Без крика. Без крови. Просто — и безупречно. Зная его пристрастие к контролю, она не сомневалась, что он мог бы спокойно применить их на ней и узнать правду. Джезабель не хотела провоцировать его. Но и слепо подчиняться — тоже. — Ты считаешь, что я могу прийти только по делу? — в его голосе скользнуло удивление. Почти мягкость. Почти. ЛаКруа опустился в кресло напротив. Не разрывая взгляда. Не моргая. — Нет... но... — она замялась, и это «но» повисло между ними, как трещина на стекле. — Ты слишком отдаёшься работе, Джезабель, — сказал он, и уголки губ чуть дрогнули. Его взгляд скользнул по комнате — быстро, но не поверхностно. И задержался на чашке, оставленной на журнальном столике детективом Корти. Пустой, с лёгким отпечатком губ на кромке. Следы недавнего визита были слишком очевидны. ЛаКруа увидел их сразу. — У тебя были гости. Это прозвучало не как вопрос, а как вывод. Пауза. Затем уточнение, короткое, как удар скальпелем: — Человек? — Недавно заглянул детектив Корти, — ответила она, решив придерживаться правды, чтобы не вызывать лишних подозрений. — Он задал несколько вопросов. Выражение лица ЛаКруа стало острее. Колючее. Опаснее. — Он спрашивал обо мне? — губы князя поджались, почти слились в тонкую линию. — Нет, — ответила Джезабель, с трудом удерживая невозмутимость. — Мы пересеклись пару ночей назад на «Elizabeth Dane». Мистер Корти был достаточно любезен, чтобы помочь мне получить нужную информацию. Он ведёт дело, и я объяснила ему… официальные причины заинтересованности нашей компании в перевозимом грузе. ЛаКруа не прервал её, но поджал губы ещё сильнее. Молчание сгустилось. Она ощутила: её объяснение его не убедило. — И мистера Корти… удовлетворила эта официальная версия? — спросил он, сплетя пальцы в замок. — Более чем, — солгала она, удивляясь тому, насколько легко дались ей эти слова. — Кроме того, как вы и хотели, детектив больше не занимается расследованием дел, в которых фигурируете вы. ЛаКруа медленно поднялся с кресла и, обогнув журнальный столик, приблизился. Его шаги звучали почти беззвучно, но каждый из них отзывался в её груди, будто отсчитывал секунды до чего-то неизбежного. Мысленно Джезабель уже молилась, чтобы её опасения не подтвердились. Эта ночь и без того расшатала её больше, чем она хотела бы признать. — Это… хорошая новость, — произнёс он, тягуче, будто смакуя каждое слово. Мужчина смотрел на неё так, словно пытался увидеть её насквозь. Будто вскрывал слои — кожу, плоть, душу. Его глаза были льдом с отблеском пламени. Девушка почувствовала, как её пальцы машинально вцепились в подлокотники кресла, но взгляда не отвела. Он подошёл вплотную, и его рука легко коснулась её щеки. Прикосновение было неожиданным — слишком личным для их обычных, сдержанных встреч. Это было так внезапно, так интимно, что не поддавалось объяснению. Тепла в его коже не было. Ни жара, ни пульса.  Губы Себастьяна — бескровные, мёртвые, и всё же безошибочно чувственные — скользнули по её губам. Мгновение. Только миг. Но этого хватило. Не поцелуй — вызов. Прикосновение власти, которую он знал, что она не отвергнет. Знал — и проверял. Джезабель почувствовала, как его ладонь скользнула на затылок, мягко, но властно прижимая её ближе. Будто он ожидал, что она попытается вырваться. Будто хотел, чтобы она попыталась. Но она не имела права отступать. Как и не имела права бездействовать. Ответ на вызов последовал незамедлительно. Она не дрогнула. И именно это дало ей победу — пусть крошечную, но ощутимую. Его хватка заметно ослабла. Остановив поцелуй, Князь отстранился. Ровно настолько, чтобы взглянуть ей в лицо. Без слов. Без объяснений. «Утвердил свою власть, исполнил очередную прихоть. Как это в его духе…» — промелькнуло у неё в мыслях. — Ты — истинная француженка, Джезабель. Она ничего не ответила. Слишком хорошо знала его. Князь давно дал понять, что плотские утехи для него — не цель, а инструмент. Ему важны контроль, подчинение, верность. Но именно поэтому каждое прикосновение значило больше. Намного больше. Что же он задумал на этот раз? Неужели решил укрепить её лояльность ещё больше, чтобы окончательно привязать к себе? — Завтра я устраиваю в главном офисе конференцию, — как ни в чем не бывало продолжил ЛаКруа. Его голос был ровным, бесстрастным, будто их разговор касался исключительно дел. Джезабель нахмурилась.  — В главном офисе? — переспросила она, пытаясь вернуться к обычной рутине. — Потому что завтра я ожидаю одну важную гостью, — ответил Себастьян, едва заметно улыбнувшись уголками губ. — И будет жаль, если из-за конференции наша встреча не состоится. Он подошёл к небольшому столику в углу — к старому проигрывателю, покрытому временем. Реликвия. Память. Джезабель хранила его из-за матери. Себастьян знал это. Он касался вещей так, как другие касаются старых ран — с уважением и расчётом. Изящные, длинные пальцы медленно перебирали пластинки, словно выбирали не музыку, а настроение. — Могу я узнать, кто она? — осторожно произнесла Джезабель, прерывая сгущающуюся тишину. ЛаКруа продолжал изучать пластинки. Его лицо оставалось безмолвной маской. — Представитель Квей-Джин. Сенешаль вздрогнула. Не от страха — от осознания. Её губы чуть разомкнулись, как будто имя, что она вот-вот произнесёт, не должно было прозвучать в этих стенах. — Минг Жао? — прошептала она. — Я думала… вы не ведёте с ней дел. — Много кто так думал, — усмехнулся ЛаКруа и, выбрав пластинку, аккуратно положил её на проигрыватель. Щелчок иглы — и лёгкое потрескивание винила заполнило комнату, как дыхание прошлого. Он посмотрел на неё через плечо. — Ты же знаешь, я редко обсуждаю такие вещи. Но ты — особый случай, Джезабель. Голос стал мягким. Почти тёплым. И именно потому — опасным. — Я знаю, что ты думаешь. — Его взгляд задержался на ней. — Поэтому отвечу сразу: да. У меня есть планы на неё. Она ощущала себя пешкой в игре, где правила менялись прямо на её глазах. Себастьян же смотрел на неё, будто наслаждался её растерянностью. Её реакцией.  — Я тебя удивил? — спросил он, чуть прищурившись. — Не совсем, — осторожно ответила Джезабель. — Но почему именно Квей-Джин? Её голос звучал спокойно, но внутри неё всё дрожало. Не от страха. От интуиции. От понимания: ЛаКруа никогда не делает шаг без выгоды. А его игра с Квей-Джин — значит, поставлено гораздо больше, чем просто политика. ЛаКруа выдержал паузу, будто взвешивал не только слова, но и воспоминания, прежде чем опустить иглу проигрывателя. Мелодия Эдит Пиаф, до боли знакомая и пронзительно чистая, начала заполнять комнату — звучали первые ноты «Non, je ne regrette rien». Комната будто стала меньше, тише — подчинённой её голосу. Это была та самая мелодия. Та, что звучала в день их встречи. Джезабель помнила всё — резкость его взгляда, сдержанный наклон головы, едва уловимый аромат парфюма с холодной ноткой табака и чего-то древесного. Та ночь, где время замедлилось, и нечто внутри неё дало трещину. С того вечера всё изменилось. Он вошёл в её жизнь, как ветер в распахнутое окно: холодно, властно, необратимо. Теперь она не могла понять — был ли этот выбор песни случайностью? Или тайным знаком? Комментарием к их общей истории? Или же напоминанием?  Мы не сожалеем. Мы идём дальше. Мы оставляем позади и кровь, и чувства — всё, что не служит цели. Слова Пиаф резонировали с тем, чем стал для неё ЛаКруа: отказом от сожалений, неумолимым движением вперёд, каким бы трудным или жестоким оно ни было. Этот отказ, безразличие к прошлому…  Его холодный ум, расчёт и презрение к слабости вызывали одновременно восхищение и боль. Иногда — особенно в такие моменты — она видела в нём нечто большее. Тень ностальгии. Не уязвимость — но память. — Потому что для достижения своих целей я готов заключить союз даже с Катаянами, — сказал Себастьян наконец.  Его голос был собранным, как всегда. Но… она уловила что-то. Торопливость? Сдержанную тревогу? Будто время ускользало, а у него оставалось слишком много ходов — и слишком мало фигур. Джезабель застыла. Она всматривалась в его лицо, словно загипнотизированная, пытаясь понять, насколько далеко он готов зайти.  Союз с Квей-Джин.  Это был не просто рискованный ход — это была сделка с тьмой, способная изменить баланс сил в Лос-Анджелесе. Князь подошёл ближе. Его шаги были мягкими, уверенными. Улыбка коснулась его губ — лёгкая, почти ироничная. Почти нежная.  — Не желаешь подарить мне танец? Он выжидал. Как охотник, позволивший добыче подумать, что у неё есть выбор. Как мужчина, знавший, что его взгляд удерживает сильнее прикосновений. Согласие или отказ. Подчинение или сопротивление. Тонкая грань. И он, конечно, знал, что она не отступит. Джезабель, с лёгкой дрожью в руках, поднялась с кресла и приблизилась к нему, стараясь скрыть мелькнувшие на её лице сомнения.  «Нет, он не может знать о нашей встрече с детективом, — лихорадочно думала она, глядя в его глаза. — Он не может подозревать, что кто-то сумел пробудить во мне сомнения, заставить задуматься о его истинных мотивах». Девушка обвила руками его шею, позволяя себе коснуться его волос, прохладных и гладких. Он вёл свою игру, но она — свою. Князь внимательно изучал её лицо, двигаясь куда медленнее, чем предполагал ритм играющей мелодии. Это было так на него непохоже — нотки сентиментальности, демонстрация чего-то большего, чем простое расположение босса. Его появление застало Джезабель врасплох именно тогда, когда она начала в нем сомневаться. «Не стоит делать поспешные выводы. Ведь пока у меня не будет веских доказательств его причастности к уходу Мэттью, я не могу его предать». Её собственные мысли разбивались на фрагменты, как осколки разбитого зеркала. Джезабель не хотелось верить в ещё одно предательство, потому она была готова до конца гнуть свою линию о непричастности ЛаКруа к этому делу. И сейчас, чтобы проверить, как далеко он позволит ей зайти, девушка коснулась губами его щеки, почувствовав нежную холодную кожу. «Забавно, я веду себя, как гуль, которому впервые дали сделать глоток крови. Как же давно мне не приходилось ощущать подобного». ЛаКруа вызывал в ней шторм эмоций, которые она едва помнила. Только с ним она чувствовала себя живой, его присутствие будоражило её человеческую сущность, которую она уже почти забыла. «Он — единственный, кто всегда был рядом после предательства Мэттью. Единственный, кто дал мне цель и имя. И я должна отплатить ему своей верностью и преданностью. Даже если завтра всё измениться, даже если ЛаКруа окажется причастен к уходу Мэттью, даже если я предам его — сегодня всё будет иначе. Пусть эта ночь ничего и не изменит, но я хоть на мгновение почувствую то, о чем так давно мечтала. Стать возлюбленной Князя ЛаКруа…»