Простить себя

Портной был не просто мастером, а Мастером. Безумно дорогая, мерцающая, как перламутр, ткань не затмила Хаятэ своим великолепием, а будто высветила те черты, которые он прятал все эти годы под пёстрым одеянием лицедея. Он стоял посреди комнаты и не верил, что это невероятное создание, отражающееся в зеркале - он сам... Перламутр, серебро, радужные искры, мерцающие в волосах - он был похож на куклу духа зимы, чьё появление на сцене всегда вызывало восхищённый вздох зрителей. «Это не я, - думал Хаятэ. - Это не могу быть я...» Вот только, это его кожа ловила перламутровые блики ткани, это его волосы искрящейся лавиной рассыпались по снежно-белым плечам, это его глаза за инеем пушистых ресниц с недоверием и изумлением рассматривали отражение... и это его пальцы, мелко подрагивая от рвущей тело боли в перенапряжённых в поединке мышцах, стискивали белый веер. Слуги, одевая Хаятэ, проговорились, что Мераби вернулся вчера в хорошем расположении духа, улыбался, но почти сразу заперся в своей комнате, соблюдая траур. Который, впрочем, сегодня закончился. Хаятэ прикрыл глаза. Сердце стучало одним единственным чувством: «Я не хочу!» - но разум был неумолим: «Во имя своей земли - ты должен!» Больше всего ему хотелось сейчас проснуться - где угодно! Пусть даже в тюрьме! - и узнать, что всё это было просто страшным сном. Но кошмар продолжался: слуги вывели его из комнаты, проводили к паланкину, и началась бесконечная церемония посещения храмов и поклонения богам. Вчера, когда Мераби вложил в ножны благословлённый клинок и вышел, Хаятэ сполз по стене на пол и долго сидел так, не находя в себе сил подняться, пытаясь смириться с мыслью, что теперь, чем бы ни закончился бой, он - убийца. Смириться не удалось - вина, тягучая и липкая, как смола, сковывала мысли. А вокруг, сливаясь в бесконечный поток, мелькали радостные лица поздравляющих, статуи храмов, разноцветные одежды священников. И кульминация - вечер и брачные клятвы - приближалась мучительно медленно, но неотвратимо. Когда же в небе зажглись первые звёзды, возвещая о начале самого важного этапа свадьбы, Хаятэ не выдержал и взмолился, понимая, что не получит ответа: «Предок мой... Я приму всё, что ты отмерил мне, но... ЗА ЧТО?!» Занавес паланкина распахнулся, впуская жениха, и упал снова, отрезая ворвавшийся было внутрь свет праздничных костров. Хаятэ выпрямился, хотя спина мгновенно запротестовала. Этот день и без того дался ему нелегко, а уж теперь... Вот только, показывать свою слабость и усталость он не желал! Тем более Золотому Льву. Особенно Золотому Льву!.. В традиционных свадебных одеждах Мераби будто бы раздался в груди и плечах: короткий камзол без рукавов, кроваво-красного бархата, весь расшитый золотом, застёгивался на нём несколькими десятками изящных позолоченных застёжек; узкие штаны плотно сидели на икрах и бёдрах; талию туго перетянул широкий пояс; рукава батистовой нательной рубашки, подвязанные на запястьях, были украшены по краю кружевом. Хаятэ смотрел на него, сопоставляя образы, и не верил, что перед ним тот же человек, с которым он говорил день назад. В простой белой рубашке и штанах Мераби казался печальной тенью, на лице которой пламенели закатом огромные глаза, а теперь... Хаятэ видел перед собой настоящего красавца, принца крови. Голубые локоны, уложенные вокруг лица и завитые, спокойно лежали на плечах. Высокий лоб и прямой нос отдалённо напоминали Хаятэ собственные, унаследованные от матери черты. И только глаза, как красные ягоды клюквы, глядели на него зло и устало. Вздохнув, Мераби откинулся с противоположной стороны на подушки и некоторое время молча полулежал, разглядывая его цепким, оценивающим взглядом. Будто пытался навскидку определить, какое впечатление Хаятэ мог произвести на островитян днём, при ярком свете солнца, а не в удушающем полумраке паланкина. - Ты такой же ускользающе красивый и хрупкий, как снежинка на горячей ладони зимой. - Оставшись вполне довольным его внешним видом, Мераби закрыл глаза. - Но вчера мне довелось на себе убедиться, что эта хрупкость весьма обманчива. Хаятэ приподнял бровь. - Обманчива? О чём ты? Он теперь тоже откинулся на сиденье, зеркально отражая позу наследника Годэ, и прищурился, вглядываясь в усталое лицо Мераби. Усмехнувшись, тот чуть склонил голову вправо, и на его губы легла тень вчерашней улыбки. - Хотя бы тем, что я не смог вынуть свой меч из ножен, чтобы начать поединок. Не иначе сам Великий Пернатый Змей-прародитель вмешался, - Мераби пытался говорить как можно спокойнее, но в его голосе всё равно прорывалась ирония. - Давно я не оказывался в такой чудовищно нелепой ситуации... Хаятэ едва удержал своё тело в прежнем положении - он чуть не вскинулся от опалившей душу надежды. - И чем всё закончилось? - как можно более безразлично спросил он. «Пусть рыжий будет жив, цел и свободен! Ну пожалуйста!» - отчаянно подумал Хаятэ. Нет, даже в этом случае его вина будет так же стискивать горло, мешая дышать полной грудью, но... этот парень хотя бы будет жив. - Я с четверть часа маялся с собственным мечом, не понимая, что происходит, пока на площадку для поединков, запыхавшись, не вбежал начальник стражи, - Мераби пытался расслабиться, отвлекаясь на ничего не значащий разговор. Напряжение в паланкине было таким удушающим, что хотелось выбежать прочь, отмахиваясь и отбрыкиваясь от любых попыток вернуть себя под тяжелый полог. - И с размаху залепил рыжему такую оплеуху, что тот едва устоял на ногах. К слову, стоило только Нибору Шиме переступить очерченный круг площадки, как меч беспрепятственно вышел из ножен. И лишь спустя некоторое время, я понял почему... - И что же ты понял? - спросил Хаятэ, а в его груди сквозь давящую тяжесть пробивалось ликование и благодарность: «Пернатый Змей, спасибо, спасибо Тебе, что не дал пролиться крови!» - Твоё желание было... невмешательство, - коротко закончил Мераби. - И Бог-покровитель его исполнил. - Пернатый Змей редко исполняет чужие желания, - покачал головой Хаятэ. - Он защищает свою землю, а желания людей часто идут во вред ей... - он вдруг замолчал. - Я поступил нечестно тогда, переложив решение на своего Предка. Хаятэ резко повернулся к пологу, по которому пробегали алые отблески пылающих за ним костров. Он и так сказал Льву слишком много лишнего. - Ты последний, кто способен стать его воплощением на земле. Думаю, ему было бы сложно не учитывать твоё желание, но... хватит об этом, - Мераби словно подвёл голосом черту. - Ты можешь объяснить, почему сейчас находишься здесь в качестве моей невесты? - Во имя своей земли, - тихо и твёрдо ответил Хаятэ. - С династической точки зрения это очень хороший выход. Моя смерть мало что даст - в неё могут и не поверить, а значит, восстания со знамёнами рода Орна продолжатся. Однако выбранное тобой... - на этом месте он запнулся, - решение поможет защитить покой страны. Последний из рода Орна официально стал частью дома Годэ - такое сложно отрицать, поэтому из меня гораздо труднее будет сделать знамя бунта. Мышцы наполняла муторная дёргающая боль, от которой хотелось завыть, а собеседник, тесный паланкин и сложное одеяние не давали даже вытянуть ноги. Хаятэ едва сдерживался, чтобы не стискивать в руках веер. Но в то же время внешняя боль хоть немного отвлекала от боли внутренней, поэтому он был благодарен за неё Пернатому Змею. Хаятэ перевёл дыхание и прямо посмотрел на Мераби. Тот устало смежил веки, и могло показаться, что заснул - таким спокойным и размеренным стало его дыхание. - Всё верно, но есть нюанс. Опасен не столько ты сам - отличить тебя от самозванца проще простого, по татуировке, - сколько твои дети. По сути, любой ребенок, сходный чертами с семьей Великого Пернатого Змея, в скором времени сможет претендовать на престол. Распознать в нём как истинного наследника, так и подменыша окажется невозможным. С татуировками не рождаются, печать Бога-прародителя снисходит на потомка в Храме Всех Богов. Другими словами, придётся искать тебя, чтобы ты наделил или не наделил какого-нибудь мальчишку божественной силой. Но... я уже нашел тебя, и я хочу, чтобы ты оставил печать Великого Змея на теле моего сына, своего двоюродного племянника. Тогда он будет наследовать трон вперёд меня, как носитель двух, а не одной татуировки - живой пример слияния двух родов, - Мераби позволил себе на некоторое время замолчать. Хаятэ печально вздохнул и покачал головой. - Это невозможно, Мераби. У твоей семьи один предок, у моей - другой. К тому же... раз Пернатый Змей избрал Львов правителями своей земли, значит он уже покровительствует вам. - Вот видишь, я, как и во многих других случаях, оказался прав - ты не выполнишь моей просьбы, поэтому... заранее предусмотрел другое решение, которое могло бы послужить к разрешению ситуации с престолонаследием. Женитьбу, - Мераби поднял тяжёлый взгляд на Хаятэ. - До этого момента ещё можно было отказаться, но теперь ты выйдешь отсюда только рука об руку со мной - не иначе. И я буду тебе примерным супругом: внимательным, заботливым, ласковым. На людях - так просто влюблённым по уши. Я буду целовать тебя до тех пор, пока твои губы не побагровеют от поцелуев, и уж тем более не буду пропускать ни единой ночи. В моих интересах убедить как можно большее количество людей в искренности своих чувств к тебе, иначе в моё горе после твоей смерти не поверят - а я не собираюсь жить с тобой в супружестве долго. Хаятэ всё-таки вздрогнул, при фразе о ночах, и едва сдержал готовую сорваться с губ отчаянную просьбу: «Не надо!» - Никогда не предполагал, что ты можешь испытывать... склонность к мужчинам... - стараясь удержать ровный тон, проговорил он. - Как долго... я буду жить? - всё-таки спросил Хаятэ, до хруста стискивая веер. - Я не испытываю склонности к мужчинам! Окажись ты хоть... покрытым струпьями старцем, женившись на тебе, я поступал бы так, как должно поступать супругу! Это у меня в крови... - Мераби едва удалось сдержать охватившую его ярость. Он метался в сомнениях: либо двоюродный брат ничего не знал о законах покровительства Золотого Льва, либо нарочно издевался над ним. И всё-таки склонялся ко второму. - Надеюсь, удастся обойтись месяцем, но не могу тебе ничего гарантировать. Месяц... Хаятэ ощутил, что падает в заполненную сизым туманом пропасть - в голове зазвенело, а паланкин резко куда-то поплыл. - Целый месяц жизни - это очень щедро, Золотой Лев, - услышал он откуда-то со стороны свой спокойный голос. - На это я даже не рассчитывал. «Во имя земли моих предков, - как молитву твердил про себя Хаятэ. - Во имя земли и Пернатого Змея...» Мераби изумлённо уставился на него, не желая верить услышанному. Ему казалось, что у него в горле не иначе, как образовалась пустыня - такая в нём бушевала песчаная буря. - Ты... радуешься, что ли!? - с силой выталкивая из себя слова, наконец, вымолвил он. - Да как ты... «...можешь радоваться такому?!» - мысленно закончил фразу Мераби, всё сильнее хмуря брови и невольно опуская ладонь на рукоять меча. - Я предполагал, что ты убьёшь меня сразу, - Хаятэ сумел наконец собраться и прийти в себя. - Но ты даришь мне целый месяц жизни... Хотя я не понимаю, почему... Точнее, понимаю, но... удивлён, что так много. - Не... понимаешь... почему?! - лицо Мераби исказила гримаса ярости. Сдерживаться дальше он просто не мог. Хаятэ слишком спокойно, на грани равнодушия, воспринял его речь. Изящно прогнулся в том месте, где он, Мераби, сломался бы... и тот, вспомнив слова отца о Богах-прародителях, наконец-то начал понимать их суть. Лев умирает в бою, стоя на подгибающихся лапах до последнего, пока противник не перегрызёт ему глотку. Змея же попытается сбежать, а если побег не удастся, обовьётся вокруг противника и будет служить ему, пока не предоставится шанс для смертельного укуса. Стирая рукой с лица выражение брезгливости, Мераби встал со своего места. - Я поступаю так, прежде всего, ради своего сына, ради спокойствия страны, престол которой ему предстоит занять. Я с превеликим удовольствием убил бы тебя прямо сейчас... не заблуждайся на этот счет, но... Если я так сделаю, нас будет ждать смута и тёмный век. Похожий случай в истории уже был, когда потомки Великого Пернатого Змея заняли престол. Так ты готов? - Да, - просто ответил Хаятэ. Что же, он получил подтверждение своим мыслям, и теперь в его судьбе появилась полная определённость: у него был месяц жизни, которой он при других обстоятельствах предпочёл бы смерть. Хаятэ поднял голову и протянул руку Мераби. Помогая ему подняться, двоюродный брат притянул его к себе, и теперь они стояли в паланкине так близко друг к другу, что могли почувствовать чужое дыхание на своей коже. Решившись, Мераби обхватил пальцами его подбородок, не позволяя отстраниться, и вжался в губы поцелуем. По щеке Мераби скатилась горькая слеза. - Ненавижу тебя, слышишь? - вытирая пальцами лицо насухо, прошептал он. - Идём. И, резко откинув покрывало паланкина, наследник Годэ вывел Хаятэ к гостям. Продолжение свадебной церемонии оказалось настоящей пыткой. Хаятэ было горько. Последние слова Мераби занозой засели в сердце. «Почему он так ненавидит меня? Почему? За что? Что я ему сделал?» - спрашивал себя Хаятэ, пока звучали клятвы, здравницы, песни... Мераби целовал его немыслимое количество раз, а разгорячённая ихотом толпа всё не унималась. Люди кричали и хлопали в ладоши, с хохотом сбиваясь со счёта, когда длительность поцелуя переваливала за сотню. И всё это время Мераби смотрел на него влюблёнными глазами - с тщательно выверенной смесью восхищения, желания и безумия. Вся церемония промелькнула перед ним, как мотылёк, когда Хаятэ внезапно осознал себя стоящим перед дверью супружеской спальни. Его забила крупная дрожь. Горло Хаятэ перехватило, и он едва удержал себя от паники, зацепившись сознанием за всё ту же бесконечную мантру: «Ты должен». Когда дверь за ними захлопнулась, Мераби отпустил его руку и, пройдя внутрь, тяжело рухнул в плетёное кресло. - Скажешь мне что-нибудь? - спросил тот, глядя куда-то в пустоту перед собой. Прошла от силы одна минута, но Хаятэ показалось - целая вечность. Он медленно подошел к окну и, не оборачиваясь к Мераби, скептически спросил: - А это будет иметь смысл? - Ну если так... Раздевайся и ложись на кровать. Я скоро вернусь. Наследник Годэ встал - теперь уже его законный супруг - и, не оборачиваясь, почти выбежал в соседнюю комнату через боковую дверь. Когда за Мераби захлопнулась дверь, Хаятэ едва слышно застонал. «Я не могу! Не хочу!... и мне страшно...» - мысли воробушком стучались в висок. Он понимал, что находится на грани истерики. Ещё один толчок - и он забьётся в угол испуганным зверьком. Но пока разум отчаянно скручивал в узел этот страх и жгучее презрение к себе, руки теребили узелки платья, расшнуровывая тугой корсет. «Ты выдержишь, Хаятэ. Ты должен это выдержать... В конце концов - это продлится всего месяц...» Перламутровая волна расплескалась по ковру. Хаятэ на подламывающихся ногах переступил через неё, нагнулся, поднял и аккуратно сложил на стуле, чтобы хоть чем-то занять себя, иначе ожидание грозило снова опрокинуть его на грань паники. Нет, он не был девственником. Его «первый раз» случился за день до того, как он покинул балаганчик, приютивший его в первые десять лет жизни после побега из дворца. Две смешливые близняшки-гимнастки затащили ошалевшего шестнадцатилетнего подростка в подсобку и... Это было настолько сумбурно, суматошно и непривычно, что Хаятэ помнил только их тихий мурлыкающий смех, горячие мягкие тела и влажный жар... Только сегодня всё было иначе. Совсем иначе. И, в определённым смысле, сегодня он снова был девственником. Хаятэ осторожно сел на кровать, вжавшись спиной в резную спинку, потом подтянул к себе ноги и уткнулся лицом в колени. Сейчас он снова ощущал себя шестнадцатилетним мальчишкой, а не взрослым, почти двадцатидвухлетним мужчиной. «Я не хочу, не хочу, чтобы всё было ТАК! - прикусив губу, думал Хаятэ. - Это неправильно! Как можно это делать, если между нами стоит ненависть?» Но он как принц крови Орна должен был следовать однажды принятому им самим решению, и оставалось только надеяться, что оно было правильным... В соседней комнате Мераби метался, как лев, запертый в клетке. Точь в точь! «Прародитель, дай мне силы остаться равнодушным! Подари мне хоть каплю своего величественного спокойствия, пожалуйста!.. - остановившись посередине небольшой комнаты, он обречённо начал стаскивать с себя одежду, пока не остался в одной нательной рубашке. - За нами следят с самого начала церемонии. Даже сейчас шпионы всех мастей стоят под дверью и заглядывают в окна спальни. Не только от отца, но и от других держав... Ненавижу!» Мераби откупорил заготовленную бутыль крепкого красного вина и выплеснул её содержимое в чашу. Возможно, он был бы и рад пригубить сладковато-терпкую жидкость, но не в этот раз. Захватив с собой склянку с маслом, Мераби вернулся в спальню и обнаружил там Хаятэ, сидящего на кровати. Осторожно опустившись рядом с ним так, чтобы не расплескать вино, голубоволосый юноша выдавил из себя кривоватую улыбку. - Вот. Выпей. Хаятэ принял чашу обеими руками, оценил объём. - От такого количества я просто усну, - тихо проговорил он, покачав головой, и сделал один единственный, но большой глоток. Сладко-терпкое вино обожгло горло и расплылось жаром в груди. Голову мгновенно повело, и Хаятэ едва успел поставить чашу на прикроватный столик, чтобы не расплескать содержимое. Мир принялся медленно, но ощутимо вращаться. Тепло расползалось по всему телу, приглушая успевшую прорваться нервную дрожь, но вместе с этим Хаятэ ещё острее начал чувствовать боль в мышцах и связках. Мысленно охнув, он немного съехал вниз на подушки и решился поднять поплывший взгляд на супруга. Мераби стойко выдержал укол зависти - ему предстояло пройти это испытание трезвым, - мягко обхватил тонкое запястье правой руки Хаятэ пальцами, притянул к себе и прижался губами к его раскрытой ладони с почти детской нежностью. Он не представлял себе, как сможет почувствовать возбуждение, и не был до конца уверен в том, что вообще сможет... Он никогда раньше не спал с мужчинами. Плотно закрыв глаза, Мераби очень медленно начал облизывать языком и губами подушечки изящных пальцев, одну за другой, пока не облизал все. Сместился к запястью, поцеловал бьющуюся жилку, заскользил ртом по руке дальше, пока не уткнулся лицом в плечо и почти сразу же стал, недовольно фырча, отплёвываться от щекочущих серебристых волос, забившихся в нос и горло. Хаятэ смотрел на Мераби сквозь пелену тёплого тумана. Поцелуи были неожиданно настолько нежными, что заставили его пальцы вздрогнуть. От прикосновения сухих губ к коже тепло, рождённое вином, медленно потекло вниз... «Я пьян, как никогда в жизни, - подумал он, - иначе почему мне это так нравится?» Хаятэ, как заворожённый следил за тем, как Мераби придвигается к нему, покрывая поцелуями руку. Нежно, осторожно, ласково. А потом супруг закашлялся, наглотавшись его волос. Хаятэ закусил губу. Он чувствовал себя виноватым - но уже не мог вспомнить, почему... Ему нравилось то, что делал Мераби, и он хотел, чтобы это продолжилось. Поэтому Хаятэ, неловко путаясь в серебряных прядях, собрал волосы в руку, скрутил в жгут и забросил себе за спину, чтобы не мешались. А потом потёр лоб, пытаясь всё-таки сообразить, почему же ему так горько сейчас?.. Подарив супругу благодарный взгляд, Мераби вновь коснулся его тела губами, прочертил влажную дорожку поцелуев от шеи к груди, обжёг горячим дыханием сосок, но так и не коснувшись его языком, вернулся к шее, поднимаясь выше и ловя губами мочку уха. Он старался сосредоточиться только на том, что делает в данную минуту, в данную секунду, не позволяя разрушительным мыслям терзать себя. Если бы он чуть раньше узнал, сколько выдержки и самообладания ему потребуется, трижды бы подумал, прежде, чем решиться на такое... И ведь всё равно решился бы... Лизнув языком ушную раковину, Мераби одновременно сделал несколько откровенных движений языком в ней и осторожно потёрся своим телом - легко и вскользь - о распластавшегося под ним Хаятэ. Тот едва слышно застонал. Тепло, переливающееся внутри его тела, медленно, но верно превращалось в пламя. Он почти судорожно вцепился в плечи Мераби и всем телом прижался к нему. Сердце колотилось где-то в горле, мысли головастиками порскнули в глубину сознания, оставляя только взбаламученные, сталкивающиеся друг с другом эмоции. Каждое прикосновение и движение болезненно отдавалось в мышцах, но даже это не могло потушить разгорающийся в теле Хаятэ пожар. Откинув голову, он застонал громче, уже совсем переставая понимать, что же с ним происходит... Явственно почувствовав, что Хаятэ ему отвечает, Мераби открыл глаза и вгляделся в лицо супруга. На его бледных щеках горел лихорадочный винный румянец, полупрозрачные веки трепетали, а рот оказался полураскрыт, маня прикоснуться к себе губами. Мераби опустил руку между ними и ласково коснулся возбужденной плоти Хаятэ, скользнув по ней сжатой в кольцо ладонью. Взгляд вишнёвых глаз не отрывался от покрывшегося легкой испариной бледного лица. Мераби позволил себе почти не слышно вздохнуть с облегчением. Останься Хаятэ равнодушным к его ласкам, ему самому пришлось бы терзаться гораздо дольше, изводя их обоих. Тот выгнулся, толкаясь в руку Мераби, и мелко задрожал. Удовольствие, которое дарили ласкающие его руки и губы, в терпкий коктейль смешивалось с острой болью в мышцах, заставляя вздрагивать, стонать и метаться под супругом, шепча что-то совершенно невнятное. Мир перед глазами Мераби размывался, теряя чёткость, словно он плыл на корабле в сильный предутренний туман. Хаятэ доверчиво тянулся к нему, подставляя своё тело под скользящие прикосновения, его губы были такими мягкими, такими податливыми - они так доверчиво раскрывались в ответ на ставшие глубокими и чувственными поцелуи, что Мераби чуть не задохнулся от чудовищной пустоты, царящей в собственном сердце. Слёзы по Бри ещё не до конца были выплаканы, а он уже снова женат и снова... Поцеловав Хаятэ в щёку, Мераби резко отстранился, снимая с себя через голову рубашку. Открыв зубами пузырёк с маслом, он впустил в эту жаркую ночь пряный аромат шалфея. Когда Мераби внезапно отстранился, Хаятэ протестующе застонал и потянулся за ускользающим теплом. Сейчас он был клубком ощущений, поэтому внезапное прикосновение показавшегося ледяным воздуха, вместо жарких губ и рук, отозвалось в нём острым чувством потери. А потом по комнате разлился аромат шалфея, и он затрепетал, растворяясь в предвкушении чего-то пока неведомого. Прежде, чем вылить душистое масло себе на ладони, Мераби приподнял Хаятэ, проталкивая ему под поясницу подушку, и, согнув в коленях, широко развёл стройные ноги. Такая открытая беззащитная поза вызывала в наследнике Годэ смешанные чувства, испытывая предел его выдержки. С одной стороны, подобная покорность будила жгучее желание причинить боль, а с другой... Мераби никогда бы не напал на безоружного человека, никогда бы не стал палачом. Поэтому он осторожно вылил часть содержимого склянки на тугое колечко мышц Хаятэ и круговыми движениями стал втирать его в кожу. Почувствовав, как невольный супруг дёрнулся от первых же прикосновений, Мераби начал покрывать невесомыми поцелуями внутреннюю сторону его бёдер, желая отвлечь и успокоить. - Мераби, - прошептал Хаятэ, вздрагивая и выгибаясь от прикосновений супруга. Комната всё быстрее вращалась вокруг него, и он закрыл глаза подрагивающим инеем ресниц. В это мгновение он всё-таки пришёл в себя и осознал до конца всё происходящее... От звука чужого приглушённого голоса, снопом искр разорвавшего тишину, Мераби ощутимо вздрогнул и немного отстранился. - Чего? - поднимая глаза на супруга, спросил он. Ресницы Хаятэ дрогнули, и взгляд потемневших от страсти серых глаз обжёг наследника Годэ. Тонкие пальцы стиснули покрывало, и Орна выгнулся, подаваясь навстречу супругу. Прочитав невысказанное желание в чужих глазах, Мераби молчаливо с ним согласился, снова протягивая руку за маслом, чтобы натереть им уже себя. Он приложил все возможные усилия, чтобы Хаятэ не было больно. Он выполнил то, что был должен... И уже накрывая белоснежное тело своим, Мераби успел подумать, что осталось совсем чуть-чуть, и этот кошмар для него закончится. Хаятэ стонал и выгибался от волнами захлёстывающего его кинжально-острого наслаждения, всё крепче прижимаясь к супругу. Боль, сводящая мышцы, уже ничего не значила - не она была причиной слёз, которые одна за другой терялись в снежно-белых волосах. Это осторожность и нежность Мераби, порождённые даже не влечением, а только лишь долгом и необходимостью, терзали измученное обречённостью и виной сердце Хаятэ и заставляли его исходить отчаянным немым криком, пока припухшие от поцелуев губы - как молитву, как заклинание - шептали имя супруга. Но за один миг, за одно единственное крохотное мгновение, когда Хаятэ смог поймать обращённый на себя взгляд Мераби, его душу будто выжгло огнём дотла и развеяло по ветру сизым пеплом. В вишнёвых глазах супруга плескалась чистая, ничем не замутнённая ненависть: Мераби смотрел на него и ненавидел, целовал его и ненавидел, ласкал руками и ненавидел, двигался в нём и ненавидел. И Хаятэ обречённо подумал, что лучше бы тот его убил... Убил, но не заставлял сейчас проходить через всё это... Волны наслаждения захлёстывали Хаятэ, окончательно сбивая ему дыхание. Он стонал в голос - уже не сдерживаясь, - а слёзы всё так же струились по вискам. И вместе с надвигающейся разрядкой, в нём поднималось предельное отвращение к самому себе. Наслаждение достигло пика и схлынуло. Горечь и презрение - остались. Когда затихла дрожь, сотрясавшая отходящее от оргазма тело, Хаятэ медленно закрыл лицо руками. Тот рыжий парень влип в серьёзные неприятности по его глупости, но даже в тюрьме попытался ему помочь хотя бы советом... Из-за того, что Хаятэ выжил, Мераби недавно лишился супруги и остался без матери его ребёнок - но сейчас, несмотря на испытываемую ненависть, двоюродный брат был с ним так нежен и осторожен... А поединок? Хаятэ переложил на Великого Змея выбор, который не смог сделать сам - кому умереть. И Предок, к счастью, спас обоих, но Хаятэ всё равно был убийцей, раз благословил меч, допуская этот бой... Он не знал, почему погибла его семья, но это неопровержимо доказывало, что кто-то из них поставил свои интересы выше интересов родины - предал её. И Змей, как следовало из древнего договора, пресёк запятнавший себя предательством род... Он, Хаятэ Орна, был последним из тех, кто нёс это несмываемое пятно позора на себе. Зачем Змей позволил ему выжить в тот день? Хаятэ не знал ответа... Но ему оставался месяц жизни. Месяц... месяц супружества и ненависти сквозь предельную нежность. Месяц лжи. Месяц унижения. Месяц жизни человека, потерявшего всё - потому что во имя родины он предал себя. Хаятэ похолодел, когда понял это. Он склонился перед Мераби - потому что этого требовал долг. Он потерял честь и достоинство - потому что иначе не мог защитить родину. Но при этом он перестал быть собой... И теперь Хаятэ наконец осознал, на что пошёл... И что потерял... И понял, что кроме этого желания - защитить родину - у него больше ничего нет. Совсем. Даже чувства собственного достоинства. «Во имя родины. Отныне и до конца. Всё, что у меня есть - любовь к моей земле. И во имя этой любви - да будет так!» - беззвучно произнёс Хаятэ и отнял руки от лица. Он однажды видел горы: снег на вершине слепил глаза своим сиянием, - и Хаятэ казалось, что такое же сияние сейчас разгорается в нём - ослепляя и растворяя в себе. Будто со стороны он смог увидеть себя: чувственных губ коснулась лёгкая улыбка, лицо разгладилось и обрело безмятежное спокойствие, а в глазах - невидимая за струящимся светом - стыла пустота бескрайнего неба. Обессилев после пронзившего тело оргазма, Мераби уткнулся лицом в шею Хаятэ, зарываясь в его серебряные волосы. «Предатель... Бри любила тебя, а ты... Если бы можно было не спать с ним... Если бы только можно было не унижать память о ней...» - сердце отчаянно билось у него в груди, неотвратимо подступая к самому горлу. Мераби сбежал от отца - иначе его поступок не назовёшь - на этот остров в надежде, что ему удастся избежать повторной женитьбы. Не удалось. Стало ещё хуже и ещё горше, хотя... умом Мераби понимал, что лучше так - лучше Хаятэ, чем родовитая принцесса и грызущий до гробовой доски супружеский долг. Дождавшись, когда Орна уберёт от лица руки, тот заглянул ему в глаза и похолодел от мгновенного ужаса - в серой глубине не было ничего, кроме безмятежного спокойствия. - Вижу, ты остался доволен, так что на сегодня закончим, - скатываясь с супруга в сторону, произнёс Мераби, пытаясь скрыть пробуждённую страхом растерянность. Хаятэ не шевельнулся. Пробивающийся сквозь кружевную штору лунный свет заставлял белую кожу сиять, разукрашивая её контрастным рисунком теней. На шее, успокаиваясь, билась жилка. Тонкие изящные руки расслабленно лежали вдоль тела, а искрящийся снег волос рассыпался по подушке. Глаза Хаятэ, казалось, сияли собственным внутренним светом - тихим и незамутнённым, как свет далёких звёзд в безлунную августовскую ночь. Не получив никакой реакции в ответ, Мераби сначала на это не отреагировал, а потом повернулся лицом к супругу и окинул его фигуру изучающим взглядом. Хаятэ до дрожи напоминал красивую, изукрашенную витиеватой резьбой, беломраморную статую... такую же абсолютно безжизненную. Наследнику Годэ с трудом удалось разглядеть, как медленно и тяжело вздымается и опадает грудь супруга. - Иди сюда, будем спать вместе, - внезапно осознав, что такая реакция может быть вызвана его неосторожностью, Мераби притянул Хаятэ к себе, рассчитывая устроить на своей груди. Тот мягко приобнял его в ответ, одним экономным движением перекинув сверкнувшие в лунном свете пряди волос через плечо, чтобы они не лезли Мераби в лицо, и прикрыл глаза. «Сама услужливость, и ни слова против! - Наследник Годэ только сильнее нахмурился. - У него вода вместо крови в жилах течёт что ли?..» Но тем не менее сложно было не заметить скованности в движениях Хаятэ. Положив руку супругу на спину, Мераби осторожно провёл ей вдоль позвоночника - каждая мышца была напряжена так, словно тот добрые два часа провисел на дыбе. - Почему ты не сказал мне, что я был не осторожен? Ответь мне, - и уже гораздо тише добавил: - Пожалуйста... Хаятэ медленно открыл глаза. - Ты мой супруг. Всё в твоей воле, - прошелестел спокойный ответ. - И это не твоя вина. - Хаятэ приподнялся на мелко задрожавших руках и посмотрел на супруга спокойным светлым взглядом. - Я сам виноват в своём состоянии. - Раз ты говоришь, что всё в моей воле, то я хочу знать, когда тебе больно. - Мераби осторожно накрыл белоснежные плечи своими руками, поддерживая Хаятэ. Однако в вишнёвых глазах не было ни капли заботы, только накопившаяся усталость и пробивающееся сквозь неё раздражение. - Сам-то ты сам, но не в моих интересах, чтобы ты умер раньше срока. Тем более в супружеской спальне. Не выдержав, Мераби яростно, но так, чтобы Хаятэ не увидел, прикусил изнутри щёку. Он не собирался откладывать возвращение на родину, в каком бы состоянии не находился супруг, но из чувства долга спросил: - Чем я могу помочь? - Боюсь, уже ничем. - Хаятэ медленно качнул головой. - Завтра я вряд ли смогу встать, но, думаю, проблему моего перемещения в пространстве можно будет решить. - Руки его дрожали всё заметнее, поэтому тот всё так же медленно опустился обратно Мераби на грудь, закрыл глаза и произнёс тем же спокойным и размеренным голосом: - Не беспокойся, пожалуйста, супруг мой. Я выдержу. Мераби тяжело вздохнул и как-то вяло самому себе улыбнулся, переворачивая Хаятэ на живот. Лев-прародитель требовал от него, чтобы он позаботился о супруге. «Внимательный, нежный, чуткий, осторожный - с ним, а взамен покровительство Золотого Льва, которое дарует нечеловеческую силу и мощь - мне», - растирая в ладонях напряжённые мышцы Хаятэ, заметно поникший Мераби потихонечку начинал осознавать своё новое положение с куда-более острым чувством брезгливости к покорному мужчине под ним. Сжигающая душу ненависть не находила выхода. Он мог лишь надеяться, что со временем потомок Орна покажет зубки и тогда... тогда можно будет ударить в ответ... тогда его ненависть наконец-то найдёт выход. Хаятэ едва слышно постанывал в подушку от прикосновений Мераби, комкая изящно-хрупкими пальцами покрывало, пока тот молча разминал его перенапряжённые мышцы. Когда же тот последним ласкающим движением провёл по раскрасневшейся коже и лёг обратно, Хаятэ свернулся в клубочек рядом с ним и проговорил, закрывая глаза и расслабляясь: - Благодарю, супруг мой. Где-то за окном качнулась тень, и ухнула сова, вылетевшая ночную на охоту. Где-то за окном догорали огни праздничных костров и веселились люди. Где-то за окном жизнь била ключом. Где-то, но не здесь, не в опустевшем теле Хаятэ - теле без единого проблеска души.