Counting The Steps Between Us

— Нет, серьезно, это же офигенно. Лучшее место во всей округе. Когда Найл чем-то очень увлечен, он начинает говорить довольно быстро и его ирландский акцент заметно усиливается. Сейчас он пытается убедить Гарри, что какой-то бар Ноттинг-Хилла готовит, по-видимому, лучшие рыбные чипсы, сделанные в пивном кляре с картошкой, порезанной на мелкие кусочки, обжаренной до хрустящего совершенства. Ничего себе, тогда Гарри, должно быть, успел съесть больше, чем парочку маффинов. — Ещё недалеко отсюда находится неплохой ирландский паб, — добавляет блондин. — У них есть открытая ночная сцена, играл там сам пару раз, и они имеют, вроде бы, огромное пианино Steinway. Это классика, чувак, тебе чертовски понравится это. Я возьму тебя с собой, как только ты переедешь в Лондон. Пузырьки неимоверно светлого, искрящегося счастья мгновенно лопаются в животе Гарри. Он переводит взгляд на Луи, свернувшегося клубочком на переднем сидении, но тот пролистывает сообщения на своем телефоне и, кажется, даже не слушает их. — Вообще-то... — Гарри хочет вдобавок пожать плечами, а затем вспоминает, что Лиам спит на плече Найла, и Стайлс, следовательно, не должен нарушить их равновесия. Он снова успокаивается. — Я ещё не до конца определился, где буду учиться. Найл кидает на него озадаченный взгляд. — В смысле? Я думал, ты... — Найл, — прерывает Хорана гладкий и немного скучающий голос Томлинсона, — пусть мальчик решит всё самостоятельно, ладно? Правильно, пусть мальчик решит всё самостоятельно. Как будто Луи всё равно. — Мальчик, — Гарри ничего не может поделать с тем, как его язык искажает это слово в нечто отвратительное, — решит всё самостоятельно, спасибо. Это не значит, что я не заинтересован в рассказах Найла о Лондоне, поскольку я мог бы запросто сам решить переехать туда. Ну, знаешь. Может быть. Томлинсон пожимает одним плечом, даже не отводя взгляда от экрана телефона. — Решай сам. Затянувшееся молчание нарушает лишь неприятный гул двигателя и чрезмерно возбужденная болтовня, доносящаяся из магнитолы. Затем Зейн и Найл одновременно начинают что-то активно обсуждать, Луи же по-прежнему пристально пялится в свой чертов телефон. Гарри поворачивается и устремляет взгляд в окно. Что если друзей Луи больше заботит переезд Стайлса в Лондон, чем самого Томлинсона? Всё в порядке, Гарри в порядке, и с тех пор, как ему стало чертовски супер-офигенно, не может быть такого, чтобы осколки, поселившиеся в его груди, отколются кусочками от его сердца. Вообще не может.

***

Так или иначе, Луи увиливает от помощи с установлением палатки. В каком-то роде, это традиция, и Гарри ожидал этого, в то время как другие выглядели весьма шокировано. — Ты же это, блять, не серьезно! — говорит Зейн, а Томлинсон делает ещё один шаг назад, изгибая губы в веселой улыбке. — Поверьте мне, будет лучше для всех вас, если я не буду в это вмешиваться. Вон Кудряша спросите, — Луи лениво указывает рукой в сторону Гарри. — И кто-то должен убедиться, что мы не будем голодать сегодня, так что я — жертва обстоятельств. Я милостиво принимаю на себя ответственность за покупку продуктов, подходящих для обжаривания на костре. — Так, значит, сосиски, — Лиам уже расстегнул один из палаточных чехлов, и судя по его виду можно было утверждать, что он знает, что делает. Честно сказать, Гарри не на шутку впечатлен. Он также высоко оценивает гибкость мышц спины Лиама, когда он приседает, но это здесь ни при чем; Гарри не виноват в том, что Томлинсон сумел найти себе компанию друзей, состоящую из необычайно привлекательных личностей. — И пиво, — произносит Луи. — И водка. Может быть, ром. Это серьезно важный вопрос, но я достаточно мужественен, чтобы справиться с этим. А теперь дай мне ключи от машины, Зейн. Зейн скрещивает руки на груди и не сдвигается с места. Луи имитирует его позу, ухмыляясь. — Справедливости ради, — Гарри вываливает содержимое сумки на траву и пялится на части, пытаясь вспомнить, как они сочетаются друг с другом, — у Луи есть на это достаточно серьезные основания, знаете. Мы, наверное, справимся быстрее без его, эм-м... — Стайлс делает паузу и переводит взгляд на Томмо, одарив того быстрой улыбкой, — помощи. — Эй, — протестует Луи, затем, кажется, понимает, что Гарри на самом деле поддерживает его. — Именно это я и имел в виду. — Не сломай мою машину, — говорит ему Малик, выуживая из кармана ключи, и Стайлс не может сдержать смешок. Возможно, ему и Зейн уже нравится. — Почему все постоянно говорят мне об этом? — спрашивает Томлинсон. — Такое впечатление, что вы мне вообще не доверяете. — Мы и не доверяем, — отвечает Зейн, и Найл испускает тихий смешок, в то время, как Лиам едва замечает их, нахмурившись от сосредоточения, он собирает третью палаточную опору, брезент уже растет из земли в узнаваемой форме купола. Наверное, было бы неплохо, если бы Пейн был рядом в том случае, если Гарри и Луи соберутся вновь попытать счастья в сборе домика на дереве. — Сегодня что, Официальный День Издевательств Над Луи, и никто не потрудился сообщить мне о нем? — Томлинсон выхватывает связку ключей из пальцев Зейна и отскакивает назад, словно боясь, что Малик может передумать и не позволит Луи поехать, в конце концов. — Я не сильно удивлен насчет вас остальных, но Гарри, Гарри, я ожидал большего от тебя. Ты должен быть на моей стороне. Et tu, Brute? (И ты, Брут? *) Гарри строит невинную мордашку, широко распахнув при этом глаза. — Я вообще ничего не говорил. — Вот именно, — говорит ему Луи и, не дожидаясь ответа, поворачивается в сторону машины, припаркованной на гравийной дороге, вьющейся через палаточный лагерь. Их вещи уже выгружены из багажника и успешно вывалены на землю. Вечернее солнце придает волосам Луи теплый оттенок бронзы. Когда Гарри отводит взгляд в сторону, он обнаруживает, что Зейн наблюдает за ним, скорее задумчиво, без осуждения в его темных глазах. Стайлс первым отводит глаза, опустившись на колени, чтобы рассмотреть части палатки, которые, по идее, должны соединяться друг с другом. Как-то. Похоже, он начал немного сомневаться, но быть может, Лиам соизволит оказать ему помощь. Луи сигналит один раз, а после опускает вниз окно, которое, казалось, было непроницаемым для взглядов их соседей по кемпингу, пожилой пары, ужинающей впереди их каравана. Томлинсон всегда владел таким умением, такой непримиримой уверенностью, чтобы игнорировать людей, думающих о нем слишком громко, нагло, и это было одной из причин, почему Гарри его любит. Существует целый список. Однажды, когда Гарри был очень пьян, и они вместе с Ником плелись с какой-то вечеринки домой, он попытался огласить этот список вслух, а Гримшоу засмеялся так сильно, что врезался в фонарный столб. Нет, Ник действительно не очень отзывчивый друг. — Если что, — доносится голос Луи, — я ночую с Зейном. Он единственный из вас, кто не храпит. Гарри видит, как его собственные руки примерзают к брезенту, ощущается странное чувство отрешенности в его теле. Он не провел ни одной ночи в палатке без привычного равномерного дыхания Луи рядом с собой. Ещё будучи в своих собственных раздумьях, кудрявый слышит, что слова Томлинсона вызвали спор, заканчивающийся криком: «Я выиграю, я выиграю, отойди от меня», а затем слышится хруст гравия под колесами автомобиля Зейна. А в это время, Гарри пытается подобрать подходящие кусочки этого гребанного опорного шеста для палатки, движения его пальцев кажутся немного неуверенными, когда он пытается соединить их воедино. — Ты неправильно делаешь, попробуй прокрутить, — говорит Найл, наблюдая за тщетными попытками Стайлса, и Гарри поднимает на него полностью оцепеневший взгляд. — Вот так, — добавляет блондин, а затем забирает одну из частичек у Гарри, переворачивает её, а затем снова прислоняет к другой. К удивлению, всё отлично вписывается. Гарри хочет думать, что это символично, но он даже не знает, почему. Прочистив горло, Стайлс кивает Найлу, растянув свои губы в подобии улыбки. — Спасибо. Наверное, я не смогу свалить всю вину на нарушение суточного режима организма? — Эх, случается и с лучшими из нас, — Найл сидит в траве, скрестив ноги, и вручает Гарри еще один кусок палаточной жерди. На этот раз, у Гарри получается соединить всё правильно. Когда он поднимает взгляд, то обнаруживает, что Лиам уже всё сделал. — Лиам всегда такой сверхуспевающий? — спрашивает он Найла, растягивая губы в еле заметной улыбке Он в порядке, ладно? Да, это правда, он храпит, но совсем немного, и пока Гарри думал, что жалобы Луи были, в основном, для показухи... Ну так, быть может, Томлинсона это и вправду заботит, в конце концов. Возможно, все те причуды Стайлса, над которыми Луи с наслаждением насмехается, не кажутся Томмо милыми, как кудрявый всегда верил. Может быть, есть бóльшая доля правды в тех дразнящих комментариях Луи, чем думал Стайлс. — Лиам самый худший, — произносит блондин. Пейн вскидывает брови. — Я всё слышал. —Это правда, — Найл не дает ему времени ответить, прежде чем он снова поворачивается к Гарри — И вообще, хочешь ночевать со мной? Потому что Лиам храпит, как кабан, когда пьян, а сегодня у нас в планах напиться до полусмерти. — Я тоже храплю, — Гарри делает мах рукой, прежде чем снова принимается за сбор палатки. — Ну, как бы, не сильно, но достаточно, чтобы это отбило у Луи желание переночевать со мной, так что... Без подсказки, Найл следует примеру Гарри, когда тот поднимается на ноги, вдвоем они работают в тандеме, вставляя концы штырей в веревочные кольца в каждом углу палаточного корпуса. — Не-а, — прерывает минутное молчание Найл. — Я думаю, Луи просто немного тупит. Я рискну. Гарри задается вопросом, не слишком ли мало они общаются, чтобы заявить о своей вечной преданности. _____________________________________________________________________________________ (*) В мартовские иды (15 марта) 44 года до н. э. заговорщики, во главе с Брутом и Гаем Кассием Лонгином, убили Цезаря, считавшего Брута своим другом. Поначалу Цезарь сопротивлялся нападавшим, но, увидев Брута, по преданию сказал эти слова и предоставил себя на расправу. По-видимому, Цезарь не говорил «Et tu, Brute?» в точности. По разным современным источникам, он либо умер, не проронив ни звука, либо сказал по-гречески «Даже ты, дитя моё, Брут? » (по-латыни «И ты, Брут, сын мой!»). Самый распространённый в наше время вариант этой фразы происходит из пьесы Уильяма Шекспира «Юлий Цезарь».