Counting The Steps Between Us

Мелкий дождь приветствует парней, когда они выходят из паба, фонари отбрасывают оранжевые тени на тротуар, отражая на неровной поверхности бетона дурманящие голову шипы или что-то похожее на тонкие металлические штыри, торчащие прямо из земли. Гарри обдумывает свои мысли, в голове сортируя их, но он почти уверен, что они имеют смысл только лишь в его воображении. Пока свежий воздух прогоняет часть тумана, плавающего в его голове, Стайлс всё ещё чувствует, как его ноги двигаются, ощущает каждый шаг, прежде чем мозг парня перестает анализировать землю, которая уже явно заждалась его. Хорошо, что Луи придерживает его рукой за талию, что Томлинсон предпочел именно его случайным, высоким и долговязым незнакомцам. — Чувствуешь себя лучше? — спрашивает Луи. Свет уличных фонарей переливается на его лице словно акварель, красиво и слегка размывая черты. Быть может, Томлинсон и не выбрал Гарри вместо этого случайного, высокого и долговязого незнакомца, возможно, это, как яблоки и груши, что невозможно сравнить между собой, ведь Гарри — ностальгия и младший брат, а незнакомец будет волнением и неизвестностью. Или чем-то типа того. — Да, — произносит Стайлс, после чего качает головой. — Нет. Я не знаю. Это в десяти минутах ходьбы от лагеря. Он задается вопросом, сколько же это секунд. Десять раз по шестьдесят, шестьсот, шестьсот секунд рядом с Луи. Гарри перестает сверлить взглядом землю, надеясь, что Томлинсон сможет вовремя поймать его, а вместо этого разглядывает то, как свет пронзает кожу Луи, пялится на заметную тень возле скул Томмо, линию его челюсти, впадинку между ключицами. Высушить полностью. «Я хочу выпить ром из ложбинки между твоими ключицами», — думает Гарри и, к черту, пошло оно всё к черту. Он замирает, просто замирает в середине пустынной улицы, без единой души и только моросящим дождем, припаркованными машинами, которые выступят в качестве его свидетелей. — Я хочу выпить ром из ложбинки между твоими ключицами. Луи замирает. Замирает, словно марионетка, лишившаяся своих ниток, его вдох кажется таким, черт возьми, громким в тишине, давящей на них обоих. Он отпускает руку и делает шаг назад, широко распахнув глаза. — Гарри. Всё, что слышит кудрявый — это «нет». «Нет». Такое ощущение, что его конечности — продолжение чужого тела. — Хочу, — настаивает он, но это выходит как-то слабо и потерянно, голос Гарри отказывается сотрудничать с ним. Вот дерьмо, он просто... Просто сказал это Томлинсону, и он не должен был этого делать, не тогда, когда он мог бы подготовить красивую речь, а не просто ударить Луи в лицо правдой, он должен был, Боже. — Ты пьян, — в голосе Луи слышится отчаяние. Ну да, конечно же, отчаянно пытается убедить себя, что ничего из этого не происходит, что малыш Гарри и, по совместительству, «младший братишка», никогда бы не посмотрел на него, думая о сексе. — Я не настолько думаю, как ты пьян, — бормочет Гарри и отворачивается, прежде чем он сможет увидеть, будет ли Луи улыбаться при упоминании о той футболке или нет. Но, в любом случае, это не смешно. Вообще не смешно и всё это ранит. Еще девять минут. Девять раз по шестьдесят секунд, шестьсот секунд минус шестьдесят, пятьсот сорок секунд, на протяжении которых Луи будет держать приличную дистанцию между ними и надеяться, что под утро Гарри уже ничего и не вспомнит. Пьяный, необдуманный бред. Стайлс смотрит на землю, затем на обувь Луи. Стоит Гарри только шагнуть, и они снова окажутся в его поле зрения. На десятую долю секунды, Стайлс переводит взгляд на его лицо. Губы Луи сжаты в тонкую линию, погодите, он зол? Томлинсон не имеет права злиться. Гарри же не сам решил влюбляться в него. — Не делай этого, — голос Луи такой же измученный, как и выражение его лица, и Гарри издает резкий смешок. — Что именно? Не рисковать нашей дружбой? — ему хочется снова иметь ту завесу в виде алкоголя, за которую он смог бы спрятаться, дабы смягчить все контуры, но теперь Гарри чувствует себя слабым, трезвым, грустным и измученным, хотя адреналин так и шипит в его венах. — Не уверен, что от неё многое осталось, ведь у тебя теперь есть эти идеальные, новые друзья на мою замену. В смысле... Они хорошие. Мне они нравятся. Так что я всё понимаю. Век или даже больше, Луи не двигается. А после раздается его шепот: — Я не заменил тебя. Я не смог. Фырканье Гарри походит больше на рыдания. Он обнимает себя руками и отворачивается. — Верно. Тогда почему ты всегда... Знаешь, твои идеальные, новые друзья могут без проблем попросить меня переехать в Лондон. А ты... У тебя нет собственного мнения, тебе вообще всё равно, где я буду. — Это не так, — говорит Луи, и Гарри думает о сломанных звукозаписях, виниловых дисках, разломанных на мелкие кусочки, неровных осколках черного пластика. — Разве? — Стайлс делает глубокий вдох, только его легкие не согласны расширяться и освобождать место для него. — Неужели так трудно сказать? Разве... Действительно, так трудно сказать: «Гарри, я хочу, чтобы ты переехал в Лондон вместе со мной»? Луи молча стоит, не двигаясь. — Я так и думал, — бормочет Гарри. Когда он качает головой, то ощущает, как его мозг покачивается от движения, и Стайлс чувствует себя больным, когда отворачивается; больным и слишком маленьким, даже если он на пол головы выше Луи сейчас. Девять минут. Пятьсот сорок секунд. Гарри приводит свои ноги в движение. — Ты значишь для меня весь чертов мир, — произносит Луи за его спиной. — Так было всегда. Пятьсот тридцать пять. — Забавно, но почему-то этого совсем не ощущается, — Гарри не останавливается. Он не убегает, нет, хоть и ускоряет шаг, когда слышит, что Луи следует за ним, легко ступая по бетону. — Такое впечатление, что я — заносчивый младший братишка, который постоянно следует по пятам за взрослыми, когда те развлекаются. А ведь Найл и Лиам почти мои ровесники. — Ты не так понял. — Пальцы Луи обхватывают локоть кудрявого и тот пытается выдернуть свою руку, избавившись от физического контакта, но понимает, что Луи держит его слишком крепко. И... ох, черт, разве это не символично? Томлинсон заводит их обоих в тупик. — Ты всё, черт возьми, не так понял. — Нет? Тогда почему ты такой, такой... — Гарри не может заставить себя поднять голову и взглянуть в глаза Луи. — То горячий, то холодный. Я не знаю. Опять же, молчание оседает между ними. Автомобиль приближается, его фары освещают капли дождя, падающие, словно сверкающая волшебная пыль. Когда он проезжает мимо них, его красные задние фары светятся, как глаза дьявола. — Я больше не знаю, как справляться с тобой, — произносит Луи в бездну, что открылась между ними. Его пальцы впиваются в кожу Гарри, на которой, вероятно, скоро появятся синяки. — Было ужасно, когда ты был тем нахальным, кудрявым очаровашкой, а теперь, вернувшись, ты стал... этим. — Гарри перехватывает сухой смех где-то в глотке и чувствует вибрацию где-то внизу живота. — Ты так вырос, и я не знаю, просто больше не знаю. Гарри тоже не знает. Слова Луи походят на лабиринт, слишком много возможных изгибов и поворотов, слишком запутанно, непонятно, как и сам Томлинсон, сборник противоположностей, которые просто не могут вписаться в одном лице. Не отводя взгляда от руки Луи, той, которая держит его, держит, отказываясь отпускать, Гарри произносит так мягко, он даже не уверен, что дождь позволит его словам быть услышанными: — Я бы разрешил тебе справляться со мной так, как ты бы пожелал. — Перестань, — Луи одергивает свою руку, и Гарри смаргивает капли дождя со своих глаз. — Перестань шутить по этому поводу. — Я не шучу. — Конечно же, шутишь. Гарри хочется топнуть ногой, но это бы выглядело очень по-детски, что дало бы Луи больше причин не принимать его слова всерьез. Гарри расслабляет плечи и сутулится. — Я не шучу, — повторяет он. — Не делай, блять, этого. — Внезапно Луи кажется таким маленьким, в последний раз, когда его голос звучал так, его отец уходил из семьи, оставляя Джей и пятерых детей одних, с месячной зарплатой, которая могла с трудом покрыть только лишь половину квартплаты. — Не делай этого со мной. Я любил тебя с тех пор, как мне исполнилось шестнадцать лет, и, быть может, это и жутко. Я думал, что если тебя не будет со мной рядом, по крайней мере, год... Я думал, это поможет. Гарри забывает, как дышать. — И знаешь, что? Это не помогло, — так и не сделав и шагу, произносит Луи. — Не помогло, и ты не имеешь, черт возьми, права шутить по этому поводу. Кое-как Гарри заставляет свои ноги двигаться, кое-как он оказывается перед Луи, глядя прямо на него. Томлинсон смотрит на Гарри в ответ, каждая частичка, черта его лица кричит о неповиновении, а затем, словно со щелчком переключателя, глаза Луи внезапно наполняются страхом. Влажность склеила его ресницы друг с другом, сверкающие дождевые капли поблескивают на коже Томлинсона, и он настолько прекрасен, что кажется ненастоящим. Когда Гарри прикасается к его челюсти, Луи вздрагивает. Он не делает шагу назад, и Стайлс подавляет улыбку, если это можно так назвать. Любит, Луи любит его с шестнадцати лет, с тех пор, как Гарри исполнилось четырнадцать, любит его на протяжении пяти, пяти чертовых лет. Стайлс понижает свой голос. — Клянусь, я не шучу. — Ты натурал, — голос Луи звучит беспомощно, так, как никогда ранее не звучал. Гарри чувствует, как его улыбка расширяется от мысли о чем-то, что имеет реальное, физическое присутствие и оседает вокруг его глаз. — Нет. — Ты... — Томлинсон хмурится. — Что? Что за...? Ладно, наверное, Гарри нужно было раскрыться Луи. Конечно, он должен был сделать это, рассказать Томлинсону раньше. Он прокладывает путь рукой от челюсти Луи вниз к горлу, на какое-то время останавливаясь на изгибе одной из ключиц. — Я не натурал. Я переспал с достаточным количеством людей в Нью-Йорке, ладно, и с девушками, и с парнями, и всё это научило меня тому, что пол ничего не меняет. Но тот факт, что это был не ты, меняет всё. Всё всегда возвращается к тебе. Луи таращится на кудрявого, не моргая. Такое впечатление, что он даже не слышит его. — Я любил тебя с тех пор, как понял, что это значит, — говорит ему Гарри. — Мне просто потребовалось время, чтобы понять это. Такое ощущение, что всего воздуха в мире не хватило бы, чтобы заполнить пространство внутри Стайлса, широкого, пустующего и ожидающего движений, слов Луи, хоть чего-нибудь. Ноги Гарри подкашиваются, и складывается такое впечатление, что он может рухнуть на землю в любой момент. Луи обхватывает свои плечи, его глаза кажутся просто дикими, из губ вырываются слова, почти такие же тихие, как и шепот. — Гарри, если мы, если мы сделаем это, ты не сможешь вернуть всё во круги своя завтра. Ты же не настолько пьян, правда? Ведь это не просто... — Я не пьян, — перебивает Стайлс, считая свои слова почти правдой, адреналин вывел практически весь алкоголь из его крови. — По крайней мере, не сильно, и я не верну свои слова обратно. Я не сделаю этого. — Не сделаешь ли ты этого тогда, когда мы будем учиться в университете? — спрашивает Луи. — Когда ты будешь всеобщим любимчиком, почти каждую ночь будут проводиться вечеринки, и у тебя будет право выбора? Луи так редко показывал свою слабость, так редко в его голосе можно было услышать страх, и это ранит, ранит то, что он посмел даже подумать об этом. Гарри притягивает его в объятия, Луи сразу же обнимает кудрявого в ответ, ведь он нуждается в этом, нуждается так же сильно, как и сам Гарри. Боже, вот. Вот он. Один из тех моментов, определяющих жизнь, и мысли об этом должны быть подавляющими, пугающими, как сокрушительный груз на плечах Стайлса. Но на самом деле, они служат для того, чтобы успокоить его, избавиться от шума в ушах, который он, возможно, перепутал бы с дождем, если бы не собственная кровь, бурлящая в его теле. — Я не сделаю этого, — шепчет Гарри в висок Луи. — Не сделаю. Шатен прижимается ближе к кудрявому, касаясь губами его шеи. — Потому что я не смогу пережить этого, знаешь? Не после того, как ты был моим. — Ты правда думаешь, что я смог бы сделать это? — Стайлс наклоняет голову так, чтобы она оказалась на одном уровне с лицом Луи. — Бросить тебя после перепиха-на-одну-ночь или какого-нибудь другого дерьма вроде этого? Лу. Я переспал с большим количеством людей. Никто из них не значил для меня больше, чем ты, и мне надоело. Я хочу, чтобы ты был последним. Нежный, недоверчивый смешок слетает с губ Томмо. — Тебе девятнадцать. — Не так уж и молод, чтобы обрести свою вечность. — Ты хоть знаешь, что это значит? Гарри улыбается, и, быть может, это не совсем подходящая реакция, но кого это волнует, когда Луи прижимается к нему и, как всегда, спорит, даже тогда, когда это совершенно не нужно, когда они оба хотят того же: быть вместе, вечности и этого, их. Это они. Гарри и Луи, Луи и Гарри, так, как это и было всегда. — Перестань бороться со мной, пожалуйста, — просит Стайлс. — Я — твой, ты — мой, мы всё решили, а теперь перестань бороться со мной. — Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, он вращает бедрами, касаясь бедер Луи, наблюдая, как сомнения шатена растворяются в воздухе, даже если только на какую-то долю секунды, но это, возможно, самая удовлетворяющая реакция из тех, которые Гарри получил за всю свою жизнь. — Прошу, перестань бороться со мной, — повторяет Стайлс. Взгляд Луи фокусируется на нем. Затем, наконец, улыбка расцветает на его лице. И это похоже на восход солнца, солнца, луны и звёзд, и, ладно, может, Гарри всё ещё слегка пьян, но этого достаточно, чтобы быть пораженным наповал красотой мира в этот самый момент. — Знаешь, у меня никогда не было даже единого шанса, — говорит Луи. Его улыбка растет, светлеет, пока это всё, что Гарри может видеть. Всё, что он хочет видеть.