You got the wrong number

Джеджун, приехав домой и обнаружив, что еще нет и часа ночи, был весьма рад. Сделал себе чаю, открыл новости, включил урок английского и бездумно повторял фразы за учителем. Эти уроки ему не нравились: тон был слишком снисходительным, темп как для слабоумных, но он все-таки продолжал, надеясь, что наборы фонем как-нибудь застрянут в голове без его участия. Если сравнивать человеческую память с электронной, то у Джеджуна была минимальная комплектация – люди, телефонные номера и запланированные дела хранились там только очень ограниченное время, а потом бесследно исчезали. И английские слова тоже. Зато западали ему в душу какие-то фразы, интонации, взгляды. Вот тот парень, Чанмин, очень часто говорил «я». «Это я виноват», «я Вам новый кофе куплю», «я хотел съездить с ней в Европу». Это вызывало двойственные чувства: с одной стороны, напоминало племянников, которые в четыре года только и кричали «я сам!», и умиляло бы невероятно, если бы, с другой стороны, не звучало так тяжело, словно каждая фраза весила пуд. Это из-за гиперответственности. Традиционное воспитание обычно плохо сочетается с пытливым умом, однако Чанмин умудрился сохранить в себе оба этих достоинства. Джеджуна сроду никто не называл хеном, разве только Ючон, исключительно при родителях, и пусть ласково, но все равно снисходительно: «Джеджуни-хен». Чанмин же - совершенно естественно, и пил, отворачиваясь. Когда тебя мало кто воспринимает всерьез, такие вещи очень ценны. Ладно, он на это купился. И был бы не против еще раз так встретиться и выпить, просто поболтать и, кто знает, может, и не раз. На дружбу он, конечно, не рассчитывал. В четырнадцать лет, после того, как признался одному в неплатонических чувствах, большая половина друзей предпочла забыть о его существовании, меньшая перешла в строй недоброжелателей, а оставшиеся двое невесть почему стали обращаться как с безнадежно больным, усиленно жалеть и оберегать. Теперь к понятию дружбы он относился весьма скептически. Ючон был исключением, единственным и уникальным. Его забота не тяготила, потому что вместе с ней Джеджун получал и вполне искренние пинки, а его редкие поползновения – в очень нетрезвом виде, конечно, - Ючон осаживал спокойным: «Я тебя тоже люблю, придурок, но убери свои грабли от моей задницы». И сам стискивал в медвежьих объятиях. Разве может быть на свете второй такой? Но как бы ни хотелось, как бы ни казалось, что они с Ючоном родственные души, разделить все чувства им вряд ли суждено. И если уж где-то ходит его настоящая половинка, то с ней Джеджун еще не знаком. Юнхо… тоже маловероятно. Джеджун не мог представить себя рядом с ним, не знал, что он за человек, и понимал, что влюблен в им самим придуманный образ. Чанмин – определенно нет, хотя при определенных обстоятельствах Джеджуну он мог бы понравиться. Для начала, он совершенно точно гетеросексуален. Если и не гомофоб, то только потому, что раньше вообще об этом не задумывался. По его вопросам было понятно, что старается сгладить углы и обойти неловкую тему, а если уж не получается, то притвориться, что все в порядке. Серьезно, Джеджун иногда даже не знал, что хуже: слушать его самоедские тирады или отвечать, как на интервью, с переменным успехом пытаясь шутить. И все равно этот вечер казался ему полней и насыщенней, чем все те, проведенные за работой, уроками или вообще утонувшие в пиве с текилой. Жаль, что только этот. Хотя Чанмин сам предложил выпить, Джеджун прекрасно отдавал себе отчет в двух вещах: первое - это все только из-за девушки, второе – больше он так не сделает, даже если захочет. Воспитание не позволит. Сегодня это было простительно, так как он не знал, кто старше, и поступил по наитию. Уснул Джеджун с мыслями, что теперь у него в Сеуле есть кому позвонить, если что. И втайне надеялся, что это самое «если что» все-таки случится, но не будет иметь слишком серьезных последствий. Или, вопреки теории вероятностей, они просто снова столкнутся в многотысячной толпе. Прошел месяц, но больше Джеджун его не видел. Пару раз подумал, помирился ли он в итоге со своей девушкой, или уже завел другую, такую же спокойную и рассудительную, как он сам. Подумал еще, что можно ведь позвонить да спросить – и заодно ненавязчиво пригласить в салон, а потом, может быть, снова завяжется разговор… Но то ли отвлекся, то ли решил ограничиться мыслями – теперь уже и не вспомнишь. За этот месяц Джеджун сменил платиновый блонд на золотисто-русый. Пару раз увидел Юнхо - на улице и в салоне, а после второго ухнул сразу ползарплаты на абонемент в спортзал под самой крышей бизнес-центра. И теперь наблюдал за ним почти каждый вечер. Чувства его изменились: когда выяснилось, что Юнхо не над бумагами просиживает вечера, а всего лишь тягает железо в зале, пропала доля восхищения, однако результат его стараний вызывал в Джеджуне уже вполне конкретные плотские желания. Юнхо, наконец, запомнил его, здоровался, и только это удерживало от безумств. Сталкерство стало невозможным. Неделю назад Юнхо спросил, работает ли завтра Юн ЫнХе, а пару дней спустя поинтересовался уже его собственным расписанием. От близости и невозможности прикоснуться у Джеджуна кружилась голова, он старательно думал о тухлой рыбе, стариках и уроках английского, чтобы не возбуждаться, считал про себя и надеялся, что физические нагрузки вымотают его достаточно, чтобы просто добраться до дома и уснуть. Но однажды Юнхо явился к нему во сне, положил ладонь на щеку, заглянул в глаза и сказал: «I could not tell you about it, you know?» Сон, ясное дело, был эротическим, и уроки английского после него уже не спасали положение, а действовали ровно наоборот. Еще ему приснилось, что Чанмин пришел в салон, когда была не его смена, и рассказал всем, что Джеджун-хен, мол, приглашал его на свидание, преследовал и домогался. Девушки после смотрели осуждающе, а некоторые сочли нужным отвести в сторонку и поговорить. Проснулся он, наверное, от возмущения. Подумал, какой дурацкий сон, вспомнил, как с опаской тогда отнесся к его звонку, - и вот, подставил ведь, да так, что в жизни не предугадаешь. Побесился некоторое время и забыл.