I can not wait to dance upon your grave.

POV Джаред       Когда я подъехал к дому, на часах уже было почти пять часов утра. Начинало светать; приятная ночная прохлада, доносящаяся с океана, постепенно уступала место привычному дневному зною. Приходилось жмуриться, с силой, почти до боли, когда назойливые рассветные лучи попадали в воспалённые глаза, иначе утренний свет неизменно приводил к противной пульсации между висков. Голова раскалывалась так, будто сейчас треснет, и я в тысячный раз пожалел, что так много выпил минувшей ночью.       Следующие действия стали настолько привычными, что я выполняю их практически машинально: припарковать тачку, проверить сигнализацию, достать ключи из кармана брюк, вставить в замок. Я старался действовать как можно тише, чтобы не разбудить Шенна, но звук открывающейся двери всё равно резанул по ушам. Саднящая боль где-то посередине лба становилась настолько невыносимой, что я уже откровенно мечтал о том, чтобы оказаться в кровати и побыстрее забыться.       Когда я уже был одной ногой на лестнице, за спиной послышался сонный зевок, а через мгновение до меня донёсся хрипловатый голос брата. — О, кто явился, — протянул он, приглаживая, вне всякого сомнения, взъерошенные после сна волосы. За столько лет совместной жизни я настолько хорошо выучил его привычки, что мне даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что он сейчас делает. — Шенн, я дико устал, — я нехотя повернул голову. Брат стоял в одних пижамных штанах, с неизменной чашкой кофе в руке. — Какого чёрта ты вообще не спишь?       Шеннон хмыкнул, проигнорировав мой вопрос, и сел на диван, отпивая из чашки. — От чего ты устал? От бесконечных попоек? — Не начинай, — я поморщился, снова ощутив приступ мигрени. — Голова ужасно болит. — Пить меньше надо, Джа. Ради всего святого, во что ты превратился?..       Продолжать этот бессмысленный диалог не было ни сил, ни желания.       Я, с силой сжав зубы то ли от мерзкой головной боли, липнущей к вискам, то ли от раздражения, возобновил свой путь до вожделенной кровати, даже не слушая, что он там в очередной раз бормочет. Его постоянные праведные тирады здорово выносили мозг. Не знаю, с каких пор он стал считать себя святым моралистом, но я отлично помню его многочисленные тусовки с алкоголем и наркотиками по молодости. Время, когда он не имел ничего против подобного времяпрепровождения.       Добравшись наконец до постели, я даже не стал раздеваться — просто не было сил. Щёку обожгло холодом подушки и я с трудом подавил в себе стон удовольствия. Расслабляющие волны какого-то поразительного спокойствия накатили практически мгновенно и уже через минуту я чувствовал, что засыпаю. Плевать, просто плевать на всё. Сейчас — сон, а всё остальное подождёт.

***

      Когда я пришёл в себя, на улице было уже темно. Успевшая изрядно поднадоесть за прошедшее утро мигрень наконец отступила, оставив после себя лишь опустошающее чувство разбитости. В горле здорово пересохло, я ощущал сильную жажду. На столе стояла предусмотрительно оставленная Шенном бутылка воды: я жадно прильнул к горлышку, про себя усмехнувшись. Он мог сколько угодно изображать праведника, но всё равно продолжал так или иначе заботиться обо мне.       Прохладный душ окончательно смыл остатки прошлого вечера: казалось, вместе с водными струями, скользящими вниз и скрывающимся в сливном отверстии, моё тело покидают усталость, сонливость и ставшее уже постоянным спутником похмелье. Выйдя из душа, я буквально ощутил себя другим человеком.       Но вот Шенн, кинувший в мою сторону очередной полупрезрительный, полусочувственный взгляд, так не считал. — Мама звонила, — сообщил он, уткнувшись в ноутбук, едва я спустился в гостиную. — Спрашивала, как у тебя дела. — Могла бы и сама мне позвонить, — я искренне порадовался, когда обнаружил в холодильнике вчерашний салат со шпинатом. Минувшим вечером плотно поужинать так и не получилось, поэтому сейчас, даже несмотря на ещё плещущийся в крови алкоголь, который всегда притуплял чувство голода, желудок жалобно заурчал. — До тебя разве дозвонишься?.. Да и — давай начистоту, — не стоит ей с тобой разговаривать.       Я с усмешкой посмотрел на брата, доставая столовые принадлежности. — Опять заведёшь свою шарманку про то, что мне должно быть стыдно? — А ты хочешь сказать, что я не прав? — Шеннон с неприязнью глянул на меня поверх ноутбука. — Шенн, мне уже больше сорока лет. Ты не считаешь, что в таком возрасте уже как-то зазорно жить, оглядываясь на реакцию матери?       Тяжёлый вздох. Молчание, затянувшееся на несколько секунд, в течение которых я успел налить в свой стакан апельсиновый сок.       Этот разговор не сулил ничего хорошего, но в последнее время о чём-то другом поговорить с братом не получалось. — Твою мать, Джаред, дело не только в ней. — А в чём ещё? — Ты серьёзно?.. Посмотри на себя! Каждодневные пьянки, дешёвые бабы. Дома тебя практически не застанешь. Новых песен не выпускаем уже несколько лет, только кормим фанатов сунами. Всё, чем ты занимаешься — пропадаешь в барах и снимаешься в слабосюжетном ширпотребе, и то только потому, что нужно на что-то пить. — Ты ведёшь себя как ребёнок, — брат уже начинал злить. — Может, хватит читать мне нотации? Не строй из себя безгрешного, Шенн. Мы оба знаем, кто из нас в своё время действительно заставил маму понервничать. — Мне было двадцать, — рявкнул Шеннон, захлопнув свой многострадальный ноут. — А тебе, как ты верно заметил, уже за сорок, и в таком возрасте пора бы уже начать думать головой. Или ты совсем мозги пропил? Где твоя самобытность, креативность, бьющая через край, а, Джа? Ты стал совсем другим, когда появилась эта… — Заткнись, — рявкнул я, сжав кулаки. Есть внезапно совсем расхотелось. — Не смей говорить об этом!       Шенн замолчал, снова уставившись в свой девайс. Он молчал, пока я выбрасывал так и не тронутый салат в урну, молчал, когда я поднимался к себе. Он подал голос, не выдержав, лишь когда я, получасом позже, снова спустился вниз, намереваясь уйти. — И куда ты?       Я проверил, надёжно ли зашнурованы кеды. Оглядел себя в большом зеркале у прихожей: не топорщится ли рубашка, хорошо ли уложены волосы. Ответил я лишь тогда, когда порыв ночного ветра ударил в лицо, но Шеннон, конечно, услышать это уже не мог: — От тебя подальше…

***

      Очередной клуб в центре города встретил меня как старого знакомого: я почти с облегчением вошёл в окутанное тьмой помещение. В уши тут же ударила адская смесь техно и хауса — одна из тех, что модные диджеи штампуют как на конвейере, но я настолько привык к подобному музыкальному сопровождению, что меня не смущали ни явное безвкусие треков, ни долбящее по перепонкам превышение децибелов. В этом заведении я был лишь раз, но ноги безошибочно привели к высокой барной стойке.       Всю дорогу я думал о Шенноне.       Он был со мной ровно столько, сколько я себя знал. Мы всегда были вместе, в детстве, в школе, в колледже. Когда создавали группу. А сейчас я даже не помню, когда мы в последний раз нормально разговаривали.       Это разочаровывало.       Бармен отточенным движением руки ставит передо мной рюмку с водкой. Я всматриваюсь в прозрачную жидкость, но зрачки словно застыли, уставившись куда-то в пустоту.       Ненавижу.       Просто ненавижу.       Не удержавшись, я с силой бью кулаком по дорогому дереву стойки. Бармен тут же вскидывает голову, глядя на меня с тревогой в глазах. Наверняка боится, что устрою дебош.       Плевать.       Я залпом выпиваю свою стопку. Водка почти обжигает горло, но мне становится немного легче.       Чёртов Шеннон, помимо своих положительных качеств, всегда обладал особым талантом вскрывать больные мозоли, даже не замечая этого. Так, чтобы до крови, до сжигающей изнутри боли, а сверху ещё солью присыпать. Порой я ненавидел его за это.       Настолько, насколько можно ненавидеть человека, когда-то буквально вытащившего тебя из петли.       Опрокидываю вторую стопку. Третью, четвёртую. Алкоголь медленно, но верно начинает проникать в мозг. Я хватался за наступающее опьянение, как утопающий за спасательный круг, брошенный с корабля, и, как ни странно, это помогало. Ненадолго, но я был рад и этому. Цепкие когти воспоминаний, крепко впившиеся в сердце, постепенно начали ослаблять свою хватку.       Я не без удовольствия отметил, что в клубе много народа.       На пятой стопке рядом садится девушка. Заказывает какой-то лёгкий коктейль. Краем глаза замечаю, что она пялится на меня. Я поворачиваюсь к ней всем телом, начиная открыто разглядывать, но она ничуть не смущается этого. В серых глазах — вызов, на пухлых губах — полная уверенности в себе улыбка. Я пробегаюсь взглядом по её стройному, точёному телу, облачённому в красное мини, и длинным ногам. Ненавязчивая беседа завязывается сама собой.       А через час мы уже яростно трахаемся в туалете.       Иногда мне становилось паршиво от мысли о том, сколько девушек уже разделило со мной постель за прошедшие годы. Я не помнил их имён, а зачастую не запоминал даже лица. Я никогда не был таким. До того, как...       К чёрту. Ненужная вина.       Я продолжил толчками вколачивать её тело в стену.

***

POV Элисон       Я влетела в аудиторию за пару минут до начала занятия, громко хлопнув дверью. Преподаватель, молодая женщина лет тридцати, пришедшая к нам после нескольких лет успешной работы в школе, и парочка однокурсников удивлённо подняли головы в поисках источника звука, но я не обратила на них никакого внимания.       Просто упасть на свободный стул, уткнувшись в собственные ладони. Замереть, слушая собственное сердцебиение. И постараться прийти в себя.       С самого утра мне нездоровилось. Первые дни выхода в свет изданий с моими снимками всегда вызывали ноющее чувство в желудке, непонятное, липкое волнение и лёгкую тошноту, но сейчас был особенный случай. Каждый шаг давался с трудом, отдаваясь в ватных ногах. Никогда ещё путь до колледжа не был таким долгим.       За сегодняшнее утро я несколько раз поймала себя на том, что, резко остановившись прямо посреди пути, пялюсь на кричаще-яркую обложку журнала в сияющей витрине киоска. Дизайнеры постарались на славу: среди обилия однотипного глянца и тусклых первых полос газет не заметить пошлую, показательно-вульгарную фотографию, растянутую по максимуму и лишь в особо пикантных местах прикрытую звёздочками (спасибо, цензура), было просто невозможно.       Не знаю, на что я надеялась. Ведь было просто верхом идиотизма считать, что Стюарт поставит на первую страницу самое скромное фото или вовсе отменит печать, отправив весь сет пылиться куда-нибудь в личный архив.       Я мысленно досчитала до десяти, пытаясь успокоить зашедшееся в безумном танце сердце, но выходило из рук вон плохо.       Эта чёртова неделя пролетела слишком быстро.       В памяти тут же услужливо вспыхнули сцены последнего разговора со Стюартом. Перед глазами одна за одной сменялись картины недельной давности: я, кидающая ему на стол карту памяти в каком-то нелепом порыве удовлетворения; до отвратительного довольное лицо босса, перелистывающего фотографии на своём ноутбуке; Кейт, смерившая меня с головы до ног своим обычным презрительным взглядом и, наконец, руки Стюарта, отсчитывающие хрустящие стодолларовые бумажки. — Элисон, — елейным голоском протянул он, закончив расчёт. Я, до этого внимательно следившая за количеством отстёгиваемых купюр, нехотя подняла на него глаза. — Я не сомневался в тебе, девочка моя.       От этих слов мне отчаянно захотелось сунуть два пальца в рот, но я лишь кивнула, ничего не ответив.       В тот день я получила на руки почти тридцать тысяч долларов. Далеко не самая большая сумма, если говорить о доходах папарацци, особенно за такие скандальные фотографии, но для меня это было сродни крупному выигрышу в чёртову лотерею. Суммы, в два раза превышающей стоимость года учёбы в моём колледже, хватило не только на базовые расходы вроде оплаты счетов, отчислений на обучение и покупку продуктов, но и на шоппинг, который так редко случался в моей небогатой студенческой жизни. Конечно, я не могла позволить себе дизайнерскую одежду, которую с такой гордостью носила Эмили, но я была искренне рада и нескольким новым платьям, рубашкам и трём парам джинсов из H&M, Forever 21 и тому подобным бюджетным брендам.       Но всё это радовало только поначалу. Сама не зная, почему, но я ждала день публикации с какой-то странной, всё нарастающей с каждой минутой внутренней дрожью. Масла в огонь подливала и Эмили: узнав, что я всё-таки выполнила задание, ещё и при таких обстоятельствах, она не прекращала пилить меня всю неделю, как будто я могла ещё что-то сделать.       Я сглотнула, пытаясь избавиться от появившегося комка в горле. Cлушала преподавательницу, рыжеволосую миниатюрную миссис Грин, не слыша её. Пялилась в огромную доску, вдоль и поперёк испещрённую графиками, схемами и терминами, не разбирая слов. По­ка од­но­кур­сни­ки ста­ратель­но за­писы­вали за мис­сис Грин, моя тет­радь ос­та­валась девс­твен­но-чис­той.       В какое же дерьмо ты ввязалась, Элисон.       Ведь Джаред явно не оставит это без внимания.