Step Brothers

После того, как моё лицо с силой припечатали к железному шкафчику, спортсмен крикнул: «Жируха, отодвинь свой ливер в сторону!» кому-то впереди. «Кем-то впереди» оказалась Мерседес Джонс, которая сжалась в комок и опустила глаза, когда мимо неё проходили футболисты. В такие моменты понимаешь, почему эта чернокожая девица с сильным голосом и вьющимися волосами постоянно зависала в телефоне. В виртуальном мире явно всем насрать сколько ты весишь и какого цвета твоя кожа. И Мерседес явно понимала, что выйди в реальность хоть на секунду, то сразу захочется сбежать домой, прочь от этих косых взглядов и насмешек, спрятаться в своей комнате, закрыв дверь на замок. Мистер Шустер – единственный из всех преподавателей школы, который остановил меня в коридоре, обеспокоенно уставившись на моё лицо. – За что тебя побили? – Эй, взгляните на меня: я тощий, бледный, с девчачьим голосом участник хора. Вы действительно не знаете, за что меня могут побить? Разумеется, он знал, за что мне врезали. Он знал, кто это сделал и мог даже назвать имя и фамилию этого ученика, но толку от этого? Какой толк от того, что он знает, что над всеми участниками хора издеваются, точно так же, как и над остальной частью школы. Переросток, коротышка, дистрофан, жирный, узкоглазый, черножопый. Людям, в принципе, насрать, сколько ты весишь или какая у тебя национальность. Просто если ты неправильно подаёшь себя публике, то люди начинают искать в тебе то, над чем можно поиздеваться. Всегда будут люди, которым ты будешь не нравиться, всё дело в количестве таких ненавистников. У кого-то их больше, у кого-то их меньше, у кого-то все, кого он знает. Просто на заметку: последний пункт про меня. На какой-то из перемен Рейчел схватила меня под руку и потащила к стенду с школьными объявлениями. В основном там была какая-то информация о мероприятиях и списки для желающих вступить в какой-нибудь клуб. – Для поступлении в НЙАДИ нам нужно хорошее резюме. Мы уже поработали, теперь нужно побывать в нескольких кружках и сыграть главные роли в постановках. Рейчел улыбается во все зубы и тянется на носочках, тыкая пальцем в бланк. КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ КОМИКСОВ Серьёзно? – Ты же участвовала в нескольких кружках, – произношу я, переводя взгляд туда, куда тыкается палец подруги. КЛУБ АСТРОНОМИИ – Была. Но мы ведь лучшие друзья и я как твоя лучшая подруга буду посещать вместе с тобой кружки, чтобы тебе не было скучно. Ты ведь кроме хора нигде не участвуешь. Я слежу за её пальцем, когда он останавливается на листке. НАБОР В ГРУППУ ПОДДЕРЖКИ Она, должно быть, шутит. Девушка зубами отрывает от ручки синий колпачок и старательно начинает выводить «Курт Хаммел». – Хэй-хэй! – кричу я, ударяя девушку по руке, на что та вскидывает на меня возмущённый взгляд. – Ты чего кричишь? Академии нужны спортивные артисты. – Тогда уж футбол или хоккей, а не чёртова группа поддержки, – ворчу я, доставая из рюкзака штрих. – В футбол или хоккей девушек не берут, – фыркает она и отводит нос в сторону. Я с тяжёлым вздохом принимаюсь замазывать собственное имя в позорном списке желающих присоединиться к черлидершам под контролем тирана в спортивном костюме. Я записываюсь в единственный кружок, который мне показался интересным - литературный клуб. Надеюсь, там будет настоящая литература, а не жалкое её подобие. Заметив моё имя в списке желающих вступить в этот клуб, Рейчел тут же написала своё имя и приклеила рядом золотую звёздочку, после чего довольным взглядом окинула то, что у неё получилось. Перенесёмся в момент, когда мистер Шустер быстро вывел чёрные буквы на белой доске. BORN THIS WAY. Мне хватило трёх слов, чтобы вспомнить ту жуткую неделю, посвящённую Леди Гаге. Ту жуткую неделю с жуткими костюмами, в которые приходилось наряжаться всем без исключения. Именно поэтому я неожиданно заболел и не ходил в школу целую неделю. Ровно неделю, которая была больна Гагой. Мистер Шустер, наш учитель, развернулся к нам лицом и сказал: – Каждый в этом классе чего-то стесняется в себе. Что-то вроде высокого голоса или своей неуклюжести. Учитель сделал паузу, обводя взглядом каждого присутствующего ученика, которые кусали губы и отводили взгляд. – Вы все ненавидите в себе что-то, от чего бы с радостью избавились. «Я прекрасна по-своему, ведь Бог не совершает ошибок». Так поёт Гага в своей песне, на которую мы сделаем выступление в эту пятницу. Кто-то восторженно захлопал, кто-то тяжело вздохнул, кто-то раздражённо закатил глаза, а кому-то всё равно. – И к этому выступлению, – продолжал мистер Шустер, – Вы должны будете написать на белой футболке то, чего вы стесняетесь, и надеть эту футболку во время номера. Послышался жалобный скулёж. – Я хочу, чтобы вы приняли в себе то, что вы считаете своим недостатком, и научились им гордиться. Чтобы вы поняли, что то, из-за чего вы отличаетесь от других, делает вас особенным. В какой-то момент я подумал о том, что я наверняка лучше бы надел какой-нибудь нелепый костюм, нежели выставлял на всеобщее обозрение собственные недостатки. Перенесёмся ко мне, сидящему на кровати и грызущему кончик карандаша. К Блейну, который сидел на соседней кровати и читал книгу. Перенесёмся к нам, к сводным братьям со странными отношениями. Эти отношения странные только для меня. Прошло несколько дней нашего совместного проживания без родителей. Блейн по какой-то неизвестной мне причине начал часто торчать дома, проводя со мной время. Всё то время, начиная с того момента, как я возвращался домой после хора. Мы играли в видеоигры, смотрели фильмы, ели вместе, бегали вместе по утрам, даже выполняли какие-то упражнения, а иногда мы устраивали шуточные бои, в которых Блейн обычно поддавался мне. Наверное, именно так и ведут себя братья, и никто бы не назвал эти отношения «странными». Я бы, наверное, тоже, если не брать во внимание то, когда после очередных издевательств над моим телом у меня начинает ныть спина, Блейн спешит сделать мне массаж, после которого я обычно засыпаю и просыпаюсь уже со стояком в штанах. Блейн часто касается меня. Он часто касался меня, хлопал по спине, клал руку на плечо, шутливо пихал в бок, взъерошивал мои волосы, а если мы сидели рядом, то часто его коленка упиралась в мою, а наши плечи соприкасались. Всё бы ничего, если бы не наитупейшая реакция моего тела со всяким головокружением, секундным разрядом по всему телу и прочей ерундой. Ещё маленькая деталь: Блейн мне нравился. Это не та симпатия, которая у меня есть к Рейчел, и навряд ли это нечто подобное, что чувствует Рейчел к Финну. Это… Это трудно объяснить. – Уроки делаешь? – спросил Блейн, неожиданно появившись возле изголовья моей кровати. Он смотрел в мой абсолютно чистый лист тетради, который лежал у меня на согнутых коленях. – Кажется, дела твои идут не очень. Может, помочь? Немного помедлив, я кивнул. – Что тебя больше всего во мне бесит? Кудрявый приоткрыл рот, из которого вырвалось лишь протяжённое «Э-э-э». – Ты такой, какой ты есть и таким мне нравишься, – наконец ответил он, собравшись с мыслями о том, как меня не обидеть. – Если я задал вопрос, то мне бы хотелось услышать честный ответ, а не наблюдать за тем, как ты пытаешься вылизать мне задницу. Я опустил взгляд, сжимая челюсть и проклиная себя за свой тон и за свой паршивый рот, который никогда не затыкается вовремя. Ещё один мой недостаток: паршивый рот. Можно включить в список того, что можно написать на своей футболке. Но Блейн не обиделся. Он лишь нахмурился, обдумывая свой ответ. Ещё одно хорошее качество у Блейна: не воспринимать близко к сердцу то, что говорит ему Курт Хаммел. – Ты редко показываешь то, что чувствуешь, и из-за этого с тобой иногда трудно общаться. – То есть, я бездушный? – Нет, – он мотнул головой, присаживаясь на корточки рядом с кроватью. – Ты просто по какой-то причине скрываешь свои положительные чувства, и людям трудно понять, как ты к ним по-настоящему относишься. – Замкнутый? – Да, наверное, – он улыбнулся, стараясь сделать разговор менее напряжённым. Перенесёмся в момент, когда Себастьян вдруг нагрянул в наш дом, и теперь сидит рядом с Блейном на диване и играет в видеоигры. Плечом к плечу, коленка к коленке. Они смеются, шутливо обзываются, толкают друг друга, стараясь помешать выиграть. Перенесёмся в момент, когда на экране телевизора высвечивается «Конец игры», а язык Себастьяна толкается в рот Блейну, что так крепко прижимает к себе своего парня, положив одну руку ему на шею, другую – на спину. Перенесёмся ко мне, стоящему с пустой тарелкой в руках и наблюдающему за этой картиной. В момент, когда внутри всё перевернулось, в горле застрял какой-то противный комок, а руки судорожно сжимали керамическую посуду, желая запустить в голову самодовольного кретина с нахальной улыбкой. Перенесёмся в момент, когда мои непонятные чувства к Блейну становятся не таким уж и непонятными, а от этой ясности беспомощно косятся ноги и поднимается паника. Перенесёмся в момент, когда я ненавижу Блейна за то, что он мне нравится. *** Рыжая нервоистеричка стояла посередине класса рядом с мистером Шустером. Она хлопала своими большими глазами и рассматривала нас, дожидаясь сигнала от своего коллеги по работе. Наш учитель закончил свою очередную воодушевляющую речь о самооценке и принятии себя таким, какими мы являемся, и попросил мисс Пиллсбери продемонстрировать то, что мы должны приготовить к пятнице. Женщина прочистила горло, поправила юбку-карандаш, провела рукой по рыжим волосам. Её пальцы потянулись к пуговицам, и через секунду она распахнула жёлтый жакет, показывая нам белую футболку с огромными чёрными буквами: «РЫЖАЯ». Некоторые ученики переглянулись. Мистер Шустер, судя по его удивлённому лицу, явно ожидал чего-то другого. – Вау, Эмма, – немного заторможено произнёс он, хмуро разглядывая надпись. – Я думал, ты хотела написать… – То, что я рыжая, преследует меня всю жизнь, – затараторила женщина, продолжая держать жакет распахнутым. – Все говорят, что я пахну медью, что я могу получить солнечные ожоги ночью. Наш учитель, мистер Шустер, тяжело вздохнул, опуская взгляд и упирая руку в бок. – И я здесь, чтобы сказать, что это делает меня исключительной. Ребята, сейчас, здесь… я принимаю то, что я рыжая. Я рождена такой. Ура! Все смотрели на неё, будто она говорит на китайском. – Ура! Никто не принимал её проблему всерьёз, ведь волосы можно перекрасить и… Да Боже, разве из-за этого вообще могут быть комплексы? – Ура! Представляю, какого сейчас Пакерману, у которого большая часть волос на голове вообще не растёт. – Так, хорошо, – наконец подал голос мистер Шустер, потирая двумя пальцами хмурый лоб с морщинками. – Кто-то уже готов с надписью? Повисла тишина. Некоторые из присутствующих вжали шеи в плечи и начали разглядывать носки собственных ботинок. – М-можно? – вверх потянулась худая рука. Мистер Шустер улыбнулся и отошёл в сторону, позволяя Рейчел встать на его место, прямо перед всем классом. Но Берри не спешила. Она залезла в розовый портфель и, покопавшись там, вытащила из него аккуратно сложенную белую футболку. Она сжимала тряпку в руках. – Я же не обязана объяснять, почему я это в себе ненавижу? – тихо спросила она, взглянув на мистера Шустера. – Достаточно лишь показать то, что ты написала, – ответил тот. Моя подруга вздохнула и раскрыла футболку, демонстрируя огромную надпись: «НОС». Рейчел всегда говорила о том, что такой, как Финн, не влюбится в неё, потому что она уродина. Рейчел, до того, как встречаться с капитаном футбольной команды, говорила о том, что из-за своей внешности её никогда никто не полюбит. Рейчел ненавидела своё лицо. Больше всего в своём лице она ненавидела нос. Рейчел хотела разбить себе лицо, лишь бы был повод сделать пластическую операцию. Сантана, положив ногу на ногу, усмехнулась: – «Нос» на твоей футболке соответствует размеру носа на твоём лице – как мило. Послышались смешки. Мне захотелось врезать каждому, кто хотя бы улыбнулся над этой идиотской шуткой. Берри покраснела, поспешно комкая футболку в руках. – Сантана, может, покажешь то, чего стесняешься ты? – предложил мистер Шустер, на что брюнетка улыбнулась и провела рукой, начиная с плеч до бёдер. – Я идеальна. Мне нечего стесняться. – Ты уверена в этом? – я наклонился в её сторону. – Тебе помочь или сама догадаешься? – Курт? – мистер Шустер не дал ответить латиноамериканке, которая резко повернулась ко мне, гневно морщась. – Может, ты сделал надпись на футболке? Я ответил, пожав плечами: – Простите, но во мне столько дерьма, что я даже теряюсь выбрать что-то одно. Я действительно так считал. Я понимал, мой характер далеко не подарок, и я часто выкидываю такие трюки, от которых отцу хочется вешаться, а когда Блейн начал жить с нами, то вся моя неидеальность засветилась разноцветными прожекторами рядом с таким правильным Блейном. С таким чертовски правильным Блейном, от идеальности которого тошнило. Я возвращался домой, когда уже на улице стемнело, и на дорогах было не так много машин. Припарковавшись рядом с небольшим магазинчиком, я зашёл внутрь, дабы купить сэндвич и бутылку воды. Меня не было всего лишь пару минут, но рядом с моей машиной успели собраться какие-то громилы. – Эй! – я окликнул их, приближаясь к ним. Парни тут же среагировали, оборачиваясь. Увидев знакомые, перекошенные от злости морды, я лишний раз убедился в том, что Лайма нечто вроде деревни, в которых легко наткнуться на того, на кого успеваешь натыкаться в школе. Дэйв Карофски и его шайка шестёрок. – Хаммел, ты, что ли? – произнёс капитан кучки отбросов, сделав шаг вперёд и щурясь, стараясь разглядеть моё лицо получше. – Это твоя колымага? Он ткнул толстым пальцем в мою машину. – Да, и что? – А то, что ты поцарапал мою тачку, ублюдок! – он толкнул меня, из-за чего я сделал шаг назад. – Спятил?! Меньше бухай, тогда, возможно, ты не будешь считать все столбы на своей дороге! – Я не понял, ты чё, страх потерял?! Обычно я стараюсь заткнуть свой язык глубоко в задницу и стараюсь не нарываться, когда вижу, что свора парней хотят разорвать меня на части. Обычно я молчу, стиснув зубы, и терпеливо жду, когда придурки выльют на меня всё дерьмо и почувствуют ложное превосходство. Обычно я так и делаю. Видимо, тот день для меня не был обычным, раз вместо того, чтобы смирно ждать, я пнул по яйцам Карофски, который с кряхтением тут же согнулся, а его лицо залилось краской. Его дружки какое-то время тупо пялились то на меня, то на него, согнутого в три погибели. Никто не ожидал, что «Леди Хаммел» может дать сдачи. Думал ли я, что меня пронесёт? Нет. Знал ли я, что меня изобьют? Разумеется. Пока Дейв приходил в себя, остальная троица принялась со мной разбираться. Я умудрился кого-то ударить в челюсть, пнуть в живот, разбить губу и поставить синяк на скуле, но как бы я не дёргался и не размахивал конечностями, меня всё равно скрутили. Пока один выкручивал мне руки, заломов их за спину, другой бил меня в живот. Потом к нему присоединился Карофски, а я лишь кряхтел и посылал их в задницу. Я был зол. Я был зол на них за то, что они такие мудаки. Я был зол на себя за то, что я сраный слабак. И ещё я ненавидел Блейна за то, что он не был рядом. Нас растащили какие-то парни, чьи силуэты были размыты перед моими глазами. Какой-то белобрысый тип подхватил меня с одной стороны, с другой - пухлый брюнет. Когда меня затолкали в машину, я прикрыл глаза лишь на мгновение, но, видимо, мой мозг принял это за знак, что пора входить в спящий режим. Очнулся я уже на мягкой кровати дома. У себя дома. Я обвёл комнату взглядом, убеждаясь, что это моя спальня, и в поле зрения попал Блейн, спускающийся с лестницы. Он подошёл к кровати и аккуратно сел рядом, едва задевая моё бедро. – Привет, – тихо произнёс он, улыбнувшись. – Привет, – улыбнулся я в ответ, тут же морщась от боли. Кажется, мне разбили губу. – Как ты? – Паршиво, если честно. – Мои друзья из Далтона увидели тебя, когда ты дрался с какими-то парнями. – Точнее, когда меня били. – У тебя ссадины на костяшках пальцев, так что ты тоже принимал участие в драке. – Пару ударов – не считается, – я постарался выдавить что-то вроде усмешки, но получилось как-то хреново. Я опёрся на локти и, чувствуя, как ноют рёбра, попытался принять сидячее положение. Блейн спохватился, подаваясь вперёд и помогая мне. Он поправил подушку так, чтобы я смог облокотиться на неё спиной. – Ты знаешь этих парней? – Да, они из школы. Чёртовы спортсмены, которые строят из себя хрен знает кого. Радует то, что мне осталось полгода, и я смогу свалить из этого гадюшника, а эти имбецилы останутся здесь до конца дней своих. – Звучит так, будто через полгода ты из тюрьмы выйдешь. – Так оно и есть. Блейн растянул губы в грустной улыбке, опустил взгляд. Он коснулся подушечками загрубевших пальцев ушибленные костяшки на моей руке, которая продолжала сжиматься в кулак. – Прости, меня не было рядом, чтобы защитить тебя. – Ты не обязан защищать меня. – Да? – он поднял на меня взгляд. – Тогда ты тоже не был обязан бить моего отца. Я отвёл взгляд, чувствуя, как к щекам приливает стыдливый жар. – Понятия не имею, что на меня тогда нашло. Послышался беззлобный смешок Блейна. Я же, того не замечая, тоже улыбнулся, и от этого мои щёки загорели ещё более жарким пламенем. Да что со мной не так? Потом Блейн принялся промывать мои раны, нагло игнорируя мои протесты и возмущения. Он растирал мазь на синяках, заклеивал пластырем разбитую скулу. Мы молчали: он выглядел слишком сосредоточенным, поэтому даже я не смел отвлекать его. А ещё мне было приятно наблюдать за ним. Приятно было чувствовать чью-то заботу. Было приятно чувствовать заботу Блейна. Раньше, когда я попадал в подобные передряги, мне приходилось самому зализывать раны, и я часто ничего не говорил отцу, замазывая синяки тональным кремом и придумывая различные оправдания ссадинам, которые не удавалось скрыть. Было приятно иметь человека, перед которым не нужно было притворяться. Который не высмеет, а поддержит. Которому можно было доверять. Блейн складывал все лекарства в аптечку, когда произнёс: – Обещаю, в следующий раз я защищу тебя. Я ненавидел Блейна за то, что нуждался в нём.