Кистью художника

      Медленно, не чувствуя вкуса, я допиваю приготовленное Сэй какао, мысленно гадая, пойти на охоту или нет. По утрам Сэй всегда приходит достаточно рано, чтобы после заботы обо мне успеть на свою основную работу. Кстати, я так и не удосужилась узнать у нее, чем же она теперь занимается, но мысль об этом тут же теряется в ворохе остальных мыслей обо всем и ни о чем в отдельности - это уже привычное для меня явление.       Убедившись, что я поднялась с постели, Сэй обычно готовит мне завтрак, на ходу расспрашивая о самочувствии и новостях, которых почти нет, если не считать еженедельные звонки доктора Аврелия с его врачебными предписаниями и рекомендациями. Далее Сэй забирает в стирку грязное белье, и уходит. Возвращается в середине дня, приносит мне приготовленный заранее обед и кое-что на ужин, который я провожу в одиночестве, если не считать Лютика.       Когда за Сэй закрылась дверь, я стала искать взглядом мой лук, который я примерно неделю назад, придя с охоты, если ее можно было так назвать, куда-то забросила. Неделю назад... Целую неделю я просидела дома, изредка выбираясь на прогулку по Деревне Победителей. Прогулкой это назвать сложно: обойдя кругом свой дом, взглянув на посаженные Питом примулы, я обычно впадала в ступор, подолгу не двигаясь с места. Простояв так в течение какого- то времени, я возвращалась в дом.       Пит... На прошедшей неделе мы с ним почти не виделись, не считая того утра, когда он заглянул ко мне на завтрак, принеся свежеиспеченного хлеба. Понятия не имею, что с ним и чем он занимается - видимо, рисует свои кошмары, погрузившись в работу с головой. Или проходит сеансы ежедневной терапии по телефону - с доктором Аврелием он явно нашел общий язык, в отличие от меня.       Едва успев обо всем этом подумать, я слышу шум воды с улицы: похоже, кто-то поливает примулы. Все еще раздумывая, идти на охоту или нет, подхожу к большому кухонному окну и вижу светлую макушку склонившегося над цветами Пита. Он меня не видит - я скрыта матовой москитной сеткой, с внешней стороны натянутой на оконную раму. Зато я могу понаблюдать за его точными размеренными движениями, за выражением лица, которое сейчас скорее сосредоточенное, чем отсутствующее, как раньше. Пит определенно пошел на поправку быстрее, чем я. Впрочем, ему почти всегда многое удавалось лучше, в основном благодаря его полной самоотдаче делу, за которое он берется.       Из этого состояния легкой задумчивости меня выводит чей-то голос, и Пит исчезает из поля моего зрения.       - Привет, Хеймитч! - доносится до меня. Продолжение диалога становится неразличимым, слышен только шум голосов.       Хеймитч. Наверняка спозаранку наведывался к Риппер, чтобы пополнить свои запасы пойла. Однорукая Риппер, в числе немногих уцелевших жителей Дистрикта 12, вернулась домой вскоре после победы повстанцев. Видимо, капитолийский поезд со столичным пойлом Хеймитча по какой-то причине задержался, а может, в Капитолии трудности с производством крепких напитков. Пока в моей голове проносятся все эти мысли, на крыльце раздаются знакомые шаги.       - Привет, солнышко! - с порога заявляет Хеймитч. - Как поживаешь? - Этого я уж точно не ожидала, учитывая то, что с того самого разговора в поезде на пути из Капитолия домой мы с Хеймитчем больше не перекинулись ни словом, если вообще хоть раз виделись. - Послушай, может быть, это не мое дело, но я, как-никак, ваш бывший ментор, и вы для меня больше, чем подопечные трибуты или просто соседи.       Это правда. Мы трое - Пит, Хеймитч и я - потеряли всех своих близких. Хеймитч - вскоре после своих Игр, а мы с Питом - в ходе войны. У меня, конечно, осталась мать, но теперь нас разделяют сотни миль. Впрочем, мы с ней и раньше не были особо близки, заключенные каждая в свой мир страхов и кошмаров.       - Я считаю, - продолжает мой гость, - что общение с Питом пойдет на пользу вам обоим, а особенно тебе, Китнисс. И доктор Аврелий солидарен со мною.       От неожиданности у меня перехватывает дыхание. Доктор Аврелий обсуждает с Хеймитчем вопросы, касающиеся меня и моего лечения? А, впрочем, все равно. Молчание затягивается, но я не предпринимаю никаких попыток что-либо возразить бывшему ментору.       - Китнисс, - начинает Хеймитч, но я, неожиданно для самой себя, не даю ему договорить:       - Я пыталась, - хотя это и неправда, и я это осознаю, - но Пит...       Теперь уже Хеймитч перебивает меня:       - Что Пит? Пока он ежедневно поливает примулы в твоих палисадниках по утрам, ты сидишь в четырех стенах, словно отшельница. Держу пари, ты даже ни разу даже не поблагодарила его.       И это правда. Я не делала попыток заговорить с Питом, но только потому, что не замечала его за поливкой им же посаженных примул. Тем не менее, я сохраняю молчание, не пытаясь оправдаться.       - Китнисс, так нельзя. Пойми, Пит вернулся сюда ради тебя. Он мог бы остаться в Капитолии или поселиться в любом другом дистрикте. Здесь он окружен воспоминаниями о близких, которых больше нет, но твое присутствие дает ему силы смириться с потерей.       Внезапно я чувствую приступ усталости и острое желание прилечь. Я молча разворачиваюсь и направляюсь в сторону лестницы на второй этаж, так ничего и не ответив бывшему ментору на его справедливые замечания. Нельзя ложиться, эта сонливость от недостатка кислорода, нужно выйти прогуляться, - механически повторяю про себя кем-то сказанные слова. Однако ничего не могу с собой поделать.       - Подумай над тем, что я сказал, Китнисс, - просит Хеймитч, и я слышу его удаляющиеся шаги и стук закрывшейся двери.       Я подумаю над этим, но чуть позже, - обещаю я самой себе, бессильно опускаясь на кровать. Вскоре вихрь потревоженных разговором воспоминаний окутывает меня, словно тугой призрачный кокон, и я отключаюсь.