Dear-Logs

Log 7.1:  Проснувшись под привычный звонок будильника, я совсем не удивляюсь тому, что ты спишь на моем плече. Еще ночью сквозь сон чувствовал, как ворочаешься рядом.  Мы лежим слишком близко друг к другу, хотя за спиной достаточно свободного места. Твоя рука заброшена на мою талию, а нога оплела мои ноги. Нужно вставать, но так не хочется…  Между неплотно задёрнутых штор в комнату проникают предрассветные сумерки. Чувствуя теплое дыхание на правой ключице, я прошу хриплым со сна голосом: — Рин, просыпайся.  И мои пальцы невольно двигаются вверх по твоей спине. Под задравшейся футболкой — гладкая кожа, прикасаться к которой, оказывается, так приятно…  — Рин…  Проснулся. Пальцы, скользнув по пояснице, ловко забираются под мою футболку. Ответное поглаживающее движение едва ощутимой дрожью пробегает по телу.  — Доброе утро, Хару, — бормочешь в шею.  — Пора вставать.  — Дай мне еще пару секунд.  Прижимаешься крепче, стараясь просунуть под меня вторую руку. И даже не задумавшись, я глухо интересуюсь:  — Рин, что мы делаем?  — Пытаемся разбудить друг друга… Расслабься, Хару.  Моя раскрытая ладонь замирает. — Все. Вставай, ты уже проснулся, — откинув одеяло, выпихиваю тебя.  — Так нечестно, — щуришься спросонья и, широко зевнув, добавляешь: — Вставай. Ты ведь тоже проснулся. — Я встану, как только выйдешь из ванной. Удовлетворенно вздохнув, ложусь на спину и натягиваю на плечи одеяло. То, что это было большой ошибкой, понимаю в тот момент, когда ты оказываешься на мне. Прижав коленями одеяло с обеих сторон, не позволяешь вытащить руки. — Рин! Ладони крепко обхватывают лицо. Мягкие губы решительно прижимаются к моему рту. Ты целуешь меня. Совсем не так, как вчера это сделал я. Ловко проталкиваешь язык между приоткрывшимися в возмущении губами. Жарко… Кажется, сейчас задохнусь. Неожиданно я чувствую на твоем языке круглый твердый выступ. Инстинктивно пытаюсь ощупать его языком…  Оторвавшись от моих губ, ты тяжело и сбивчиво выдыхаешь горячий воздух у виска. И между быстрыми вдохами едва слышно звучит:  — Хару… Suki dayo(*).  Через считанные секунды ты уже убегаешь в ванную, а я лежу и понимаю, что слишком поздно тебя отталкивать.  А еще…  Твои ладони потеплели. Log 7.2: В университете между парами мне звонит Ёко.  После занятий мы встречаемся в просторном холле первого этажа.  — Привет… — Привет, Йодзивара. На лице Ёко отчетливо читается смесь беспокойства и раздражения. Аккуратные тонкие брови сурово стремятся друг к другу. Полные губы, едва тронутые бледно-розовой помадой, то и дело плотно сжимаются.  Присаживаюсь на скамейку, а Ёко прячет ладони в карманах длинной юбки цвета хаки. Сегодня она без очков. Оттенок сочной травы глазам придают цветные контактные линзы. — Ты ведь знаешь, о чем я хочу поговорить?  — Несложно догадаться. — Я знаю, что он у тебя, Йодзивара. — И что?  Перевожу взгляд к окну. Снег почти сошел. Только под деревьями еще немного осталось. Весна… — Что? — глухо переспрашивает и садится рядом. — А сам как думаешь? Его мать в истерике. Вчера звонила в Центр. Сказала, что Рин ушел из дома с каким-то высоким темноволосым парнем… Я поворачиваю голову, потому что Ёко внезапно замолкает. Ее взгляд скользит по полу у наших ног. — И?.. Под тонким слоем косметики, там, где растушеван легкий искусственный румянец, отчетливо проступает настоящий. Ёко закусывает губу, вздыхает и, наконец, произносит: — Соно-сан считает, что это был любовник Рина. Они целовались… Наверное, я должен опровергать и оправдываться, но на меня внезапно наваливается неподъемная плита безразличия.  Отвернувшись, снова смотрю на улицу сквозь панорамное окно.  — Почему ты молчишь?  — А что я должен сказать? — Не знаю… Хоть что-нибудь. Ужасно хочется курить.  — Что-нибудь? — переспрашиваю и делаю вид, что задумываюсь. — О, ну тогда… Да, он у меня. Нет, мы не любовники. Достаточно? Я почти физически ощущаю появившееся между нами напряжение. Но сейчас это не вызывает совершенно никакого беспокойства.  — Ты… Ты изменился, Харуоки. — Разве?  — Да. Раньше в тебе не было такого… безразличия.  Я поднимаюсь со скамейки и вешаю сумку на плечо. — Было. Ты просто не замечала. Увидимся… Ёко. Уже на крыльце, закуривая, бросаю взгляд в окно. Она все еще сидит на скамейке, пустым взглядом ухватившись за что-то вдали.  Три года назад я впервые столкнулся с самым болезненным и ярким чувством в своей жизни. Чувством, послужившим прочным фундаментом для стольких драм и трагедий в книгах и кинематографе. На первом курсе университета я утонул в безответной любви. У меня были девушки, были подружки, но никто из них не вызывал и сотой доли того, что я ощутил при встрече с Ватари Ёко. И дело было не только в длинных черных волосах, светлой коже или хорошей фигуре. За те несколько минут, что мы вместе собирали разлетевшиеся по коридору листы бумаги, я влюбился. И что стало причиной: тихий голос, мягкая полуулыбка, плавный поворот головы или случайное соприкосновение наших пальцев — не знаю. Это чувство словно возникло само по себе.  Мне потребовалось довольно продолжительное время, чтобы набраться смелости и признаться Ёко. Но, как и следовало ожидать, старшекурсница, не имеющая недостатка в поклонниках, не восприняла эти чувства всерьез. Мы так и остались просто знакомыми по университету. Почти друзьями. Или вернее — приятелями. Но где-то в глубине души, я все еще хранил смутную надежду на что-то большее… Даже когда у меня появилась Чикао, до конца избавиться от мыслей о Ёко я так и не мог. А теперь…  Я холоден и безразличен?  Выдохнув сигаретный дым, вспоминаю, что по дороге домой нужно заглянуть в мастерскую. Сделать для тебя дубликат ключа от квартиры. Log 7.3:  Сидя на бордюре у подъезда, ты сосредоточенно рассматриваешь слегка потертые носки собственных сапог. Странным образом даже школьные брюки умудряешься в них заправлять. Неспешным шагом подхожу ближе. В твоих волосах с высветленными прядями гуляет ветер. Он же дергает меховой воротник куртки, надетой поверх школьного пиджака. На пальцах разнообразные кольца. От массивных и тяжелых до тонких металлических полосок. Накрашенными ногтями теребишь один из многочисленных браслетов на худом запястье. По-моему, это хоровод из мелких черепашек с серебристыми панцирями. Интересно, как в школе относятся к такому внешнему виду? Между нами остается пара шагов, и ты поднимаешь голову. Длинная челка падает на глаза. — Встань. — Что? — ловко выдергиваешь из ушей пуговки наушников. — Встань. Камень холодный.  Протягиваю тебе руку, и ты тут же вкладываешь в нее свою ладонь. — Я воспользовался учебником.  Пока поднимаешь книгу средней толщины, я уже подхожу к лестнице. Но ты догоняешь меня и первым взлетаешь по ступеням. Они отзываются жалобным скрипом, напоминая, что дом намного старше нас обоих. — Давно ждешь?  — Нет. Около часа.  — Я сделал для тебя ключ от квартиры.  Ты неожиданно останавливаешься и, развернувшись, ловишь мою руку. Крепко сжимаешь ладонь и выдыхаешь: — Спасибо. Освободиться от твоих пальцев удается, только когда мы подходим к двери квартиры.  Как же хорошо дома. Я с радостью повалялся бы часок, но нужно готовиться к практической работе.  Достав из шкафа домашнюю одежду, снимаю безрукавку, растягиваю узел черного узкого галстука.  — Хару, хочешь выпить чаю? Или, может быть, поедим? — спрашиваешь из кухни.  — Ты голодный?  — Не очень. — Тогда давай чай.  Выдернув рубашку из брюк, расстегиваю мелкие пуговицы.  — Хару…  Я оборачиваюсь на тихий голос.  Оттолкнувшись плечом от дверного косяка, медленно подходишь. И мне не нравится этот взгляд из-под челки. Изучающий, исследующий, медленно скользящий от лица вниз.  — Рин?  Стоя вплотную и неотрывно глядя в глаза, стягиваешь рубашку с моих плеч до локтей. Чуть теплые ладони упираются в живот над металлической пряжкой ремня. От этого прикосновения внутри скручивается тугой узел… — Что ты делаешь? Едва выдохнув пустое: «Ничего» в плечо, ты неожиданно крепко обнимаешь меня. Наверняка слышишь, как неровно бьется сердце.  — Не надо, Рин. — Почему? — тихо. А руки гуляют по моей спине, очерчивая линии лопаток… Вдоль позвоночника — вверх-вниз…  — Потому что мне это не нравится, — стараюсь говорить уверенно и твердо. — Разве? Склонившись, ты внезапно прижимаешься губами к моему соску. Горячий язык медленно очерчивает его контур. И единственное, что радует, — ты не видишь, как опускаются мои ресницы… Потому что на доли секунды тело захлестывает волна возбуждения и странного, незнакомого прежде ощущения.  Схватив за плечи, отталкиваю тебя.  — Я уже говорил: меня это не интересует!  Выражение твоего лица стремительно меняется. В золотисто-карих глазах плещется злость. И это совсем не соответствует холодному ровному тону, которым произносишь: — Врешь. Тебе нравится то, что я делаю. Иначе ты не позволил бы и сотой доли того, что уже было. — О чем ты вообще говоришь?  — О поцелуях! — взрываешься. — Ты целовал меня!  — Замолчи, Рин!  Я начинаю терять контроль.  Сдернув свой темно-синий пиджак, бросаешь его прямо на пол под ноги. Три верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты, я вижу, как ямка между ключицами то почти пропадает, то становится такой глубокой… Словно задыхаешься от ярости. — Можешь отрицать сколько угодно, Хару, но я вижу, как ты на меня смотришь! — И как же?!  — С желанием!  — С чем? — у меня вырывается нервный смешок. — Рин, ты сам понимаешь, что несешь?  — Да! Я понимаю! Понимаю, что ты придурок, Хару! Идиот, который усложняет простые и понятные вещи! Ты хочешь меня! И я не возражаю!  — Закрой рот! Ты нормальный? Предлагаешь себя…  — Нормальный? А что по-твоему нормально? Что?! Позволять какому-то ублюдку трахать себя два с лишним года — нормально?! Ну, чего смотришь?! Это укладывается в рамки твоей нормальности?! Нет? Тогда я ненормальный, Хару! От хриплого крика звенит в ушах. Твое состояние на грани истерики заставляет меня нервно выдохнуть:  — Рин… — Ты прав! Во мне нет ничего нормального! Вот, смотри, — неожиданно ухватив край черного напульсника, рывком стаскиваешь его. — Нормальные выживают после такого?!  На протянутом ко мне запястье четыре кривых, уродующих светлую кожу шрама. Ярко-розовые и неровные, они похожи на странные ухмылки... — Рин, я не… Но ты не даешь возможности оправдаться. Дрогнувшими губами странно тихо и почти спокойно спрашиваешь: — А ты? Ты нормальный, Хару? — и снова срываешься в крик: — Какого черта?! Развернувшись, со всей силы пинаешь кресло-мешок. От перелома тебя спасает мягкий наполнитель. Но та злость, почти ярость, что отпечатывается в твоих глазах, заставляет попытаться поймать тебя за руку.  — Эй! Хватит, Рин!  Пальцы лишь вскользь касаются запястья, на котором теперь не скрыты шрамы, — и в следующую секунду я получаю удар наотмашь. Скулу обжигает. Только эта боль не имеет значения. Самое главное — успокоить тебя и заставить понять, на что ты толкаешь меня… — Почему он мог делать со мной такие вещи?! — задохнувшись, сам не замечаешь слез, скользнувших по щекам. — Почему, Хару?! А для тебя даже просто обнять меня — мерзко?!  — Не в этом дело!  Но ты уже не слушаешь. Выскочив в прихожую, распахиваешь входную дверь. — Да пошел ты! — горько и отчаянно.  Сбросив оцепенение, срываюсь с места и бросаюсь следом. Гулкие удары где-то под горлом. Кажется, еще немного — и лопнет сердечная мышца… Я никогда не думал, что могу причинить кому-то такую боль. А тебе действительно больно.  — Рин!  Догоняю тебя в пролете между этажами. Схватив за руку, притягиваю рывком. Ты безуспешно пытаешься вырваться. Погрузив пальцы в мягкие волосы, обхватив за плечи, обнимаю так крепко, как только могу.  — Отпусти! Отпусти меня, Хару!  — Нет!  И ты срываешься. Тихие, безмолвные слезы, оставляющие лишь мокрые следы на щеках, превращаются в глухие сдавленные рыдания.  Ты сжимаешь в кулаках полы моей распахнутой рубашки. Горячее сбивчивое дыхание в грудь, кажется, проникает в самое сердце. Обволакивает жаркой пеленой. Обхватив ладонями лицо, приподнимаю, заставляю посмотреть в глаза. Влажные от слез, золотистые, они смотрят в мои… с надеждой?  Да. Именно так.  Если я смотрю на тебя с желанием, Рин, ты смотришь на меня с надеждой. Мои губы сами находят твои. Не знаю почему, но когда целую тебя, кажется, что внутри словно движется лавина от губ к самому сердцу. Холодная снежная волна с запахом лимона и привкусом мяты… Я целую, а ты плачешь…  Где-то внизу слышатся женские голоса. Не нужно, чтобы соседи видели нас. Но ты не отпускаешь. Обхватываешь за шею, с жаром выдыхая между губ. Это длится еще несколько секунд, после которых я все-таки прерываю бесконечное движение наших языков.  Мы возвращаемся в квартиру, где, закрыв входную дверь, я обессиленно сползаю на пол, привалившись к ней спиной. Ты устраиваешься между моих колен. Откинув голову на плечо, все еще коротко всхлипываешь. Рассеянно глажу мягкие волосы и понимаю, что никакие правила и предрассудки сейчас не имеют значения. — Прости, Рин… Ты прав. Мне хорошо с тобой, и это… Для меня это пугающе-странно… Прости. — Хару… Я ничего не прошу… Не хочу чего-то большего. Не требую любви. Просто… Будь со мной…  Прижимаюсь губами к горячему лбу. Ты не меньший лжец, чем я. Возможно, ты не требуешь любви, но… Жаждешь ее с ненасытной обреченностью.  — Хорошо, Рин. Я буду с тобой…  Наверное, этими словами был положен конец моей правильной жизни. Но эта мысль почему-то не пугает. Может, и лгу себе в чем-то, но я не буду врать тебе. Ты этого не заслуживаешь. Сейчас я готов быть с тобой. Как будет дальше — не знаю, не хочу знать.  Ты гладишь тонкими пальцами мою раскрытую ладонь. Взгляд падает на изрезанное запястье. Четыре уродливых шрама. Почему так много?  В глубине сознания уже сформировалось определенное понимание того, что на самом деле могло послужить причиной… Но мне противно от этой догадки. Не ты, Рин. Нет. А то, как и почему эти кривые ярко-розовые шрамы могли появиться на тонкой коже. Я должен спросить, а ты должен ответить. Аккуратно сжимаю твои пальцы. Подношу запястье к губам, и ты тут же напрягаешься. С молчаливым сопротивлением отрицаешь мое желание. И тогда я решаюсь задать вопрос: — Это ведь Кано?  Молчишь. И не нужно говорить. Чувствую, как напрягается прислоненная ко мне спина, как сбивается дыхание.  Я чувствую тебя, Рин…  Поднимаешь голову и смотришь на меня. Долго. Держишь в своем взгляде. Наконец, мокрые ресницы опускаются, бросая легкую тень под глаза. И я снова сжимаю тебя в объятьях так сильно, как только могу. Даже если сломаю, не отпущу…  — Хару… Я хочу есть.  Мне становится смешно. И я не пытаюсь сдержаться. — Почему в такой момент ты думаешь о еде? Надуваешь губы и шмыгаешь носом:  — Прекрати. Я правда проголодался.  — Ладно, давай поедим, — все еще улыбаюсь.  А ты, Рин, когда-нибудь смеешься? Мне бы хотелось это увидеть…