Log 20
23 июля 2015 г., 04:27
“Хару…
Я не должен был тебе звонить… После всего. Наверное, ты ненавидишь меня? Или вовсе забыл, с легкостью вычеркнув из памяти? Не знаю, чего бы хотелось больше…
На часах пять утра. И мне кажется, стрелки ползут невообразимо медленно… Все ночи стали одинаково бесконечными…
Сидя в тишине, я безрезультатно пытаюсь привести мысли в некое подобие порядка. Но ничего не выходит. Может быть, если напишу то, о чем так хочу, но не могу рассказать, мне станет легче? Проще?
Вряд ли…
Попытка оправдаться. Несостоявшийся монолог. Исповедь.
Можно назвать как угодно. Я просто хочу избавиться от тяжелого чувства, что не дает дышать.
Только…
С чего я должен начать, Хару?
С конца?
С начала?
С середины?
С себя?
С тебя?
С нас?
Слишком много всего…
Но лучше начать с главного, правда?
А главное то, что вчера, впервые за долгое время, я испытал радость, находясь в стенах этого дома. Чудовищно яркое чувство невероятной пугающей силы. И даже понимая, насколько оно неправильное, сдержать, спрятать его куда-то глубоко — невозможно.
Говорят, если чего-то сильно хочешь или долго мечтаешь, то желание однажды сбудется. И знаешь, Хару, это действительно так…
Бесчисленное количество раз я представлял, как умрет Кано. Желал ему самой мучительной смерти. В своих мыслях. Но позавчера вечером в первый раз в жизни произнес вслух: «Сдохни!». Сначала едва слышным шепотом. Потом громче… громче… громче… На опустевшей парковке у Реабилитационного Центра я прокричал свое желание… Едва вырвавшись из тесного салона машины, все еще чувствуя его горячие пальцы на своей шее, с привкусом его жевательной резинки во рту… Даже сейчас меня тошнит… Почти выворачивает наизнанку.
Я закрываю глаза, чтобы успокоиться. Делаю вдох. Выдох. И снова… Как ты учил…
Несчастный случай. Воля судьбы. Я не знаю, что именно это было. Но сейчас…
Мама в больнице не отходит от Кано.
Она надеется, что он поправится…
Я надеюсь, что он умрет…
Наши мысли и желания уже давно не совпадают.
В какой момент все началось? Когда все так непоправимо изменилось?
Никак не найду ответ.
Мы были семьей. Мы действительно были семьей…
До той ночи, когда Кано изнасиловал меня.
И я многое могу стереть из памяти, о многом могу забыть или хотя бы попытаться, но одно воспоминание навсегда останется. В мельчайших деталях, во всех подробностях… И сколько бы времени ни прошло, я отчетливо буду помнить каждое слово, каждое движение и каждый запах той ночи…
Так грязно.
Отвратительно.
Мерзко.
Если бы только это было нарисовано простым карандашом, и под рукой был мягкий ластик…
Хару, ты хотел знать, что произошло между мной и Кано? Я понимаю... Но заставить себя произнести все это вслух... Слишком стыдно. Слишком...
В тот день все было как обычно. Все было как всегда. Никаких перемен в настроении или поведении Кано, которые можно было бы заметить. Мы проводили маму в аэропорт, как и множество раз до этого, а потом поехали на каток… Я так и не научился хорошо стоять на коньках. Падения служили отличным поводом для смеха… И каждый раз Кано ловил меня, помогал подняться… Грел в ладонях мои пальцы, потому что из-за спешки перчатки были забыты дома… А еще снег… Совсем мелкий, он падал с неба и застревал в волосах…
Никаких тревожных предчувствий…
Никакого беспокойства…
Мы грелись в салоне машины. Отчетливо помню бормотание радио и… Провал. Черная бездна. Не знаю… Может быть, Кано что-то подмешал в горячий шоколад, купленный для меня в автомате? Или организм странно отреагировал на долгую прогулку, зимний холод — и сон оказался слишком крепким…
Так или иначе, я открыл глаза, когда Кано уже раздевал меня.
Это была моя комната, Хару. Та самая, с темно-синими обоями, которые мы с мамой так долго подбирали.
Это была моя постель. Та самая, еще хранящая привычный легкий запах ополаскивателя для белья.
Это были мои фосфорические звезды на потолке. Те самые, что клеил Кано, потому что мы с мамой не могли дотянуться.
И это был мой отчим. Тот самый, которому я безоговорочно верил, и который теперь вылизывал мое тело.
Можно ли себе подобное представить? Нет. Даже в самом страшном кошмаре.
Только это не было игрой воображения…
Я кричал. Я умолял его остановиться. Даже когда голос был сорван до хрипа. Даже когда захлебывался собственными слезами и рвотой. От боли и ужаса меня выворачивало наизнанку снова и снова… А Кано… Он был спокоен. Не кричал, не затыкал мне рот, не угрожал. Стянув запястья брючным ремнем, просто сосредоточенно и молча трахал меня…
Сейчас, думая об этом, не понимаю, почему не умер тогда? Не наглотался таблеток или не повесился? Не бросился под поезд или не прыгнул с высотки?
Ведь больше недели я пролежал в той самой постели... Все оставшиеся дни до приезда мамы Кано больше не трогал меня. Только приносил еду и проверял… Проверял, заживают ли разрывы. Больно и унизительно… Знаешь, никогда прежде, да и после я столько не плакал. Как маленький ребенок все время звал маму…
Мама. Она звонила каждый вечер, спрашивала, как моя простуда… Что я мог ответить? Что это не простуда? Что не могу подняться с постели, потому что Кано изнасиловал меня? Признаться ей во всем и причинить невыносимую боль? Заставить страдать? Мучиться мыслью, что человек, которого она выбрала в мужья и привела в нашу семью, которого любит и считает лучшим мужчиной на Земле, — на самом деле извращенец, трахнувший ее единственного сына? Как ей жить после этого? Как?..
Если бы только все началось постепенно, если бы я замечал хоть какие-то намеки на то, что произойдет, непременно бы обо всем рассказал… И она бы поверила. Но в тех обстоятельствах, что сложились, признаться было невозможно. Так я подумал и предпочел молчать…
Все изменилось — непоправимо, навсегда. Не для них с Кано. Только для меня.
Кано вел себя как прежде. Все также, с теплотой и нежностью, смотрел на маму, крепко обнимал ее и что-то шептал на ухо, заставляя смеяться.
«Ринмао, теперь у нас настоящая семья… Я так счастлива.».
Семья…
Разве я мог все разрушить? Разбить мамино сердце? Она не заслужила подобного…
Я лишь искренне надеялся, верил — Кано больше не посмеет меня тронуть.
Но он посмел... Мне нечего было противопоставить.
Уже тогда я был сломлен, Хару… Раздавлен… От меня ничего не осталось. Кано видел это. Он все понимал…
Время шло. Постепенно притуплялись чувства. Тело больше не отзывалось так болезненно остро на бесчисленные укусы, синяки и царапины, которые приходилось тщательно скрывать, прятать под одеждой. Поглощая пачками лимонно-мятные леденцы, стараться вытравить омерзительный привкус чужой слюны и спермы…
Мое тело привыкало. Я привыкал. На это ушел почти год. Почти год прошел, прежде чем во время секса, чувствуя в себе член Кано, я смог впервые кончить.
«Только посмотри на это… Если Изуми узнает, какая ты на самом деле похотливая сучка, ее сердце не выдержит.».
Не понимаю, как так получилось, но, в итоге, не я, а Кано стал шантажировать, что расскажет обо всем матери. Жертва превратилась в преступника… Странно, правда?
Я совратил отчима. Залез к нему в постель и под угрозой, что покончу с собой, заставил заняться сексом. Именно эту мысль Кано озвучил однажды и после повторял множество раз, словно внушая, что так все и было… А я уже по уши увяз в этом дерьме, и доказать обратное не представлялось возможным. Мама бы просто не поверила мне. Почему? Потому что наши отношения были полностью испорчены. Почти уничтожены…
Она видела, со мной что-то происходит, но не понимала причин. И каждая попытка поговорить, узнать правду лишь стремительно увеличивала степень отвращения к самому себе. В то же время это отвращение толкало меня вперед. Заставляло демонстрировать протест… А в постели с Кано я сполна получал за каждую выходку, за каждое открытое проявление своего истинного отношения. Он никогда не бил меня по лицу. Не мог оставить столь явный повод для вопросов. Зато использовал другие методы, в глазах мамы по-прежнему оставаясь идеальным отчимом, с пониманием относящимся к трудному подростковому возрасту пасынка. И если он играл роль примерного семьянина, то мне оставалась лишь маска «чудовища».
Знаешь, Хару, я не заметил, как эта маска стала постепенно сливаться со мной, окончательно вымещая Ринмао…
Рин.
Теперь я Рин. Сложный подросток, создающий для всех проблемы. Сплошная головная боль. Серьги, пирсинг, кольца и браслеты, шрамы на запястьях и груди.
Ты так часто спрашивал о них…
У первого нет особой причины, просто так получилось… На мой пятнадцатый день рождения.
Мама приготовила праздничный ужин, на который я так и не спустился. Вообще не выходил из комнаты в тот день. Слушал музыку и рисовал, рисовал, рисовал… Тебе ведь понравились мои пейзажи, которые ничего не значат и не представляют никакой ценности? Они — способ убить время, скрыться ото всех, отвлечься. Я даже не знаю, почему именно снег, эти голые ветви деревьев? Одно и то же, десятки раз, лишь немного меняя ракурс…
Мама поднималась несколько раз. Звала меня, стучала в дверь… Я прибавлял громкость в наушниках и продолжал рисовать. До полуночи. Потом, уверенный, что они уже спят, пошел в ванную, чтобы принять душ. Я чистил зубы, когда дверь за спиной тихо открылась. На пороге стоял Кано…
Никогда прежде он не трогал меня, если мама была дома.
И никогда прежде после той самой первой ночи я так отчаянно не сопротивлялся.
Едва не подавился вспененной пастой, закричав в ладонь, зажавшую рот. А когда Кано, скрутив, вдавил животом в край тумбы и принялся стягивать с меня пижамные штаны, я вдруг увидел... Увидел ее прямо перед собой, на полке у зеркал. Опасная бритва с изогнутой костяной ручкой, в которую складывалось блестящее тонкое лезвие. Единственная очевидная странность Кано — любовь к этой бритве. И я сумел дотянуться…
Хару, все ведь могло закончиться тогда. Навсегда прекратиться. Если бы у меня было чуть больше смелости, чуть больше решимости. Если бы я не был трусом и смог бы полоснуть по этим цепким, удерживающим меня руками, по смеющемуся лицу.
Если бы…
Если бы…
Если бы…
Кано крепко сжал мои дрожащие пальцы в кулак, заставив плотнее обхватить широкую белую ручку, и уверенно вдавил лезвие в грудь.
«С днем рождения, детка.».
Я не кричал, Хару. Не издал ни одного звука. Даже вдохнуть не мог, глядя на отражение в зеркале: на искривленные в усмешке губы Кано, на то, как, прикрыв глаза, он жадно вдыхает запах моих мокрых волос, на то, как порез набухает кровью, как капля за каплей она скатывается по животу, впитывается в широкую резинку штанов…
Было ли больно? Да. Безусловно. Но, поверь, Хару, не больней того, что Кано делал со мной прежде. И вдруг я понял, что этот порез отвлекает меня… Притупляет все происходящее, сосредотачивая на себе внимание.
Думаешь, я ненормальный? Псих? Разумеется. Какой адекватный человек будет сам себя калечить? Причинять боль? Резать собственную грудь?
А я резал. Теперь сам. Без чьей-то помощи. Снова и снова…
После шестого шрама вдруг понял, что такими темпами все тело будет в тонких ровных полосках, и совсем не останется места… И я стал оставлять по одной метке только за раз, после которого отчаянно хочется сдохнуть.
Это длилось еще какое-то время…
Кано продолжал шантажировать тем, что преподнесет маме все так, словно я виноват в происходящем. Он даже демонстративно оставлял смазку и презервативы на моем письменном столе, а потом спрашивал с усмешкой: «И как ты собираешься это объяснить Изуми?». Никак. У меня не было этому объяснений. Поэтому я запретил маме заходить в свою комнату.
Почему она не послушала меня, Хару? Почему?
Мы кричали друг на друга… И я был на грани, едва не признался, что Кано насилует меня два с лишним года. Мама вовремя остановила поток бездумно льющихся слов.
Оглушительно звонкая пощечина… Она заставила меня замолчать и одновременно что-то разбила внутри. Я почувствовал, словно треснул какой-то стеклянный сосуд с чем-то черным и вязким, поглотившим меня мгновенно…
В те секунды, чувствуя на лице пульсацию от отпечатка ладони матери, совершенно четко осознал, что все бесполезно. Понимаешь, Хару? Все действия, все мысли, все попытки оправдаться — это тупик. Расскажи я правду или продолжай молчать — в любом случае я заставлю ее страдать.
Ты прикасался к этим уродливым шрамам… Иногда, закрывая глаза, кажется, все еще чувствую твое теплое дыхание на запястье.
Кто именно нашел меня — не знаю. Мама или Кано. Я не спрашивал. Мне было не интересно. Было жаль. Жаль, что не удалось…
Белые стены, белый потолок, белые простыни, белая мебель — все до тошноты белоснежное, стерильно-чистое. Только бинты после перевязки с яркими красными пятнами…
Мама приходила каждый день. Молча гладила по голове и только плакала. В конце концов, я сказал, что не хочу ее видеть… Меня долго не отпускали домой, держали под присмотром. Вдруг захочу повторить? И я хотел. Так хотел, что готов был перегрызть нитки швов… А потом пришел Кано.
«Глупый, глупый Рин… Думаешь, сдохнешь, и все будет кончено? А как насчет того, чтобы остаться и наказать меня? Не хочешь?».
Нет. Внутри стало холодно и серо… Крикни в меня — услышишь эхо.
«Останься со мной, детка. Ведь нам так весело вместе. Я буду очень скучать без тебя.».
Его губы на моем лбу — почти отеческий поцелуй…
И я остался. Чтобы бесполезные психиатры заработали денег. Их было много. Умных и не очень, проницательных и мыслящих по профессиональным шаблонам. Это было даже забавно… Наблюдать, как люди копаются в тебе. Пытаются копаться. Никто и на полшага не приблизился к тому, что действительно произошло. Никто… Кроме тебя, Хару.
Ты оказался почти в эпицентре моей катастрофы.
Ватари Ёко…
Когда я думаю о ней, то понимаю, насколько силен и изощрен был в своих играх Кано. Но до того момента, пока не пришел впервые в твою квартиру, не было никаких подозрений или даже догадок.
В очередной клинике, куда мама привезла меня, врач не произвел никакого впечатления, разве что выписал новое снотворное — более сильное. Старое уже не помогало… А вот девушка-медсестра, подсевшая рядом на кожаный диван, пока я ждал приема, заинтересовала своим необычным предложением. Поговорить с незнакомым человеком. Мне показалось это забавным. Но на самом деле Ватари не случайно оказалась рядом…
В тот вечер, когда мы вместе с ней приехали к тебе, я узнал, что у Кано есть любовница. Ну, или девушка, с которой он проводит время… Я смотрел на них из окна. Объятие, поцелуй… Потом Ватари уверенно села в салон черной Subaru. Той самой Subaru, в которую на автостоянке возле Центра Кано силой затаскивал меня позавчера. И знаешь… Ватари тоже все видела. Я заметил ее на углу парковки, у фонаря. Она стояла там, красивая и растерянная. Кано не знал, что за нами наблюдают, иначе не попытался бы... Впрочем, у него просто закончилось терпение. Все десять дней после возвращения мне удавалось его избегать.
А Ватари… Тебе она нравилась, правда? Я сказал, что ее забрал парень, а в твоих глазах появилось разочарование.
Та ночь, когда я примчался к тебе, пожалуй, сыграла главную роль в том, что произошло между нами. Именно тогда, сидя у кровати, прислушиваясь к твоему дыханию, я окончательно понял, что не хочу, не буду больше спасать «семью».
Целую неделю собирался с силами, приходя к тебе почти каждый день, решаясь на самый главный шаг — переезд без предупреждения.
Хару… Снова чертовы слезы…
Ты ведь не выносил их? Думаю, они не раздражали тебя, а скорее вгоняли в панику. И именно из-за слез ты в первый раз поцеловал меня… По-настоящему, глубоко и жарко.
«Я буду с тобой.».
Это действительно была жалость… Она так отчетливо читалась в твоих глазах.
Но мне было все равно. Главное, теперь я мог прикасаться к тебе, видеть твое лицо и слышать твой голос. Голос… Знаешь, мне так нравится, как ты говоришь. Плавно, спокойно, но в то же время уверенно и твердо.
Каждый наш завершенный разговор заставлял ждать следующего. Даже на Кано теперь было плевать. Он все еще пользовался мной и от раза к разу злился все больше из-за моего безразличия к происходящему и отстраненности. А я мысленно множество раз прокручивал наши, по сути, пустые и не содержательные диалоги, каждое сказанное тобой слово. И совсем не жалел, что набрал твой номер той ночью, сразу после знакомства. Испытывая смешанное чувство стыда и радости, слушал успокаивающий голос, изо всех сил стараясь сдержать слезы… Совсем как сейчас…
Потом мне безумно захотелось увидеть тебя. Дотронуться. Почувствовать, что ты настоящий и действительно существуешь, что ты не просто голос в телефонной трубке.
В холле университета сразу узнал тебя. Внимательный взгляд, странный длинный шарф, жест, которым убираешь челку со лба, даже то, как куришь глубокими затяжками, — все идеально легло на созданный в голове образ… Не задумавшись, поддался порыву и коснулся твоих сомкнутых губ, а когда отступил, вдруг почувствовал страх, что сейчас оттолкнешь, не захочешь и близко стоять… Но ты слишком спокоен и сдержан. В твоем лице так сложно увидеть хоть что-то. И сколько бы ни смотрел, так и не мог понять, что на самом деле происходит с тобой… Не проявляя инициативы, ты практически не сопротивлялся. Словно позволял поступать так, как мне хочется. И я поступал.
Хару… Я хотел тебя всего. Не знаю, как после Кано можно было захотеть мужчину? Это необъяснимо, но чем дольше ты был рядом, тем сильнее становилось желание чувствовать твои губы, руки, тепло твоей кожи, ее запах…
Наш секс. Совершенно не похоже на то, что было с Кано. Никогда прежде я не испытывал такого наслаждения. Острого, отрывающего от реальности и толкающего в самую глубокую пропасть, из которой удается с трудом выбраться из-за невообразимого чувства полной свободы и удовлетворения.
Мы были вместе, но… Страхи. Они тоже были со мной. Я боялся рассказать тебе обо всем. Боялся, что будет потом, когда ты узнаешь всю ту грязь, что держу в себе...
Жалость… Ты сказал, что ничего кроме жалости не испытывал. Не хочу в это верить. Все что угодно, только не она. Ненавидь, презирай или вовсе будь равнодушен, но не жалей меня… Потому что я сам во всем виноват. От начала до конца. От первой ночи с Кано до лживых насмешек над тобой.
Я действительно солгал. Это никогда не было игрой. Все мои чувства и мысли о тебе — настоящие. Только… Ты так решительно и жестоко защищал меня. В автобусе и в драке с Кано...
Ты мог его убить. Я видел это в твоих глазах, Хару. Ты действительно был готов…
До сих пор не понимаю, каким чудом твои пальцы разжались. И тогда, стоя на коленях, глядя на окровавленное лицо Кано, на его закрытые глаза, я просил об одном — лишь бы он не умер. Только бы с ним ничего не произошло… Даже представить не мог, что однажды буду умолять о подобном… Но если бы он умер? Если бы ты убил его? Что тогда было бы с тобой?..
Так тяжело… Оказалось неимоверно трудно отучить себя от твоих губ и рук. Пару раз, не выдержав, стащил у тебя сигареты. Достаточно всего пары затяжек, чтобы, проведя по губам языком, почувствовать знакомый горьковатый привкус… Ты бы снова отругал меня, если бы узнал, что и сейчас иногда достаю из рюкзака пачку Westland?
Знаешь, в ту последнюю ночь я был на грани. Едва не отказался от принятого решения уйти. Твои объятия и еле слышный шепот… Ты сам лег ко мне на футон, а я… Я украл твою серьгу. Тогда ты спал так крепко, что ничего не почувствовал. Прежде чем перебраться на кровать и оставить тебя одного, я почти до рассвета лежал и смотрел на твое лицо, стараясь запомнить каждую черту… И сейчас мне не нужно доставать ленту из фотографий — достаточно просто закрыть глаза…
Фотография… Именно она остановила меня, когда я громил твою квартиру. Ты оставил меня… Спокойно ушел, закрыв дверь, и я не смог побороть обиду, страх и отчаяние. Задыхаясь от бессилия, бил посуду и раскидывал все вокруг, пока фото не выпало из толстого медицинского справочника… Тогда я забрал его, а в книгу вложил свою фотографию. Что-то вроде сюрприза. И только сейчас вспомнил, что не забрал этот снимок, как жетоны, билеты и сахар, которые хочу сохранить, потому что ты без сомнения все это выбросил бы.
Ты ведь избавишься от воспоминаний? Ты будешь жить, словно ничего не произошло? Мне бы этого хотелось…
Прости.
За мои слова. За насмешки.
Я должен был уйти. Но ты… Ты бы ведь не отпустил меня так просто? Если бы я сказал, что просто боюсь… Боюсь окончательно разрушить твою жизнь. Ты бы успокоил меня, правда? Ты бы заставил меня остаться?
Я хотел причинить боль не только тебе, но и себе. Такую боль, которая бы уже никогда не позволила вернуться. Возненавидеть тебя. Сделать таким же, как Кано. И это было так глупо… Потому что, когда ты кусал мои губы, держа за горло, я осознал, что, пусть грубо и с болью, но это последний раз, мы больше не будем вместе. И я кричал не от физической боли, а от осознания этого. С каждой секундой, с каждым движением приближался неминуемый конец нашей истории, Хару…
«Ненавижу.».
Я по-настоящему ненавижу. Себя. Кано. Маму. Весь мир.
Не думал, что будет так… Одиноко. Я и раньше был один, но никогда прежде не ощущал одиночества…
Если бы только Кано не оказался твоим преподавателем…
Если бы ты только не назвал свое имя…
Все могло бы быть иначе?
Возможно.
Мы могли бы никогда не встретиться. Никогда не испытать тех радостей и разочарований.
Я не хочу о чем-то сожалеть. Все сложилось так, как сложилось.
Данное тебе обещание, что не причиню себе вреда… Я держу его. Это трудно. Правда, до невозможности сложно… Не знаю, насколько еще хватит сил. И сколько еще я буду приходить под темные окна твоей квартиры и ждать, когда в них вспыхнет свет…
Хару…
Так сильно хочу услышать твой голос. Так боюсь снова набрать твой номер.
Даже если умру сейчас. Даже если мир перестанет существовать. Все было не зря.
Потому что твое сонное «Aishitteiru» навсегда останется со мной.”
