Сквозь объектив и через кисти

      Никогда бы не подумал, что на заднем сидении такого родного автомобиля может оказаться так неудобно. Неудобно, потому что меня, уснувшего, грубо толкнули на спину, и я ударился головой о противоположную дверцу. Неудобно, потому что наручники скрипнули и безразлично щёлкнули, зафиксировав правую руку у этой самой дверцы. Неудобно, потому что сверху неуклюже навалилось тело, будто бы заполняя собой всё пространство в салоне.       – Ты дорвался, гадёныш… – парень шипит, с наслаждением сжимая пальцы на моей шее, а я лишь отстранённо замечаю, что останутся следы. И на бедре. И под рёбрами.       Проверка на прочность, да? Паренёк однозначно не выдержал – нервишки ни к чёрту. А ведь всё начиналось как обычно: неделю назад на пороге моей квартиры появился тот самый крепкосложенный парень-новичок от Владимира. Он сдержанно улыбнулся, представившись Иваном. Дядя отправляет ко мне тех, в ком не совсем уверен, ведь клиенты могут попасться всякие, а степень адекватности у телохранителя должна быть на высшем уровне. Да и выполнять приказы за такие деньги он обязан совершенно разные.       Вот я и начал со стандартного шаблона, надев на себя маску капризного богатейки, отдавал Ивану приказы по типу подай-принеси-купи, вечно жаловался, был недоволен, повышал на него голос… а вот оно как вышло. Парень-то спёкся уже через неделю. Но никто никогда не доходил до такого. Безумец. Как дядя недоглядел? Никто и пальцем не смел меня тронуть. А сейчас…       Меня целует животное. Я стискиваю зубы, а он на это рычит, отвесив оплеуху. В голове звон, во рту привкус крови, а в душе злость. Хомо сапиенс, но далеко не разумный. Обезьяна. Хомо эректус. Он прикусывает мочку уха, хрипло дыша где-то в районе шеи. Комом подкатывает липкая тошнота – как меня ещё не вывернуло наизнанку? Почему я не сопротивляюсь?       Утром охранник сказал, что Владимир просил приехать на встречу в загородный домик. И я поверил. И добровольно сел в эту чёртову машину. Мысль-озарение как вспышка молнии: это всё подстроил дядя. Именно это не даёт мне шевельнуться. Именно эта мысль сковывает тело, а не наручники и не слетевший с катушек охранник. Дядя… как он мог предать? Неужели так мстит за Олега?       Ощущаю, как с меня поспешно стаскивают джинсы, а вот бельё и обувь всё ещё на ногах – там такая шнуровка, что даже я сам не сразу могу снять эти ботинки. Усмехаюсь и тут же одёргиваю себя – как в такой ситуации вообще можно смеяться? Наверное, это моя психика не выдерживает, пытаясь по-своему снять напряжение.       Дядя… первый человек, который подарил мне краски. В детстве я как-то нажаловался ему, что мне запрещают рисовать, называя это пустой тратой времени, а он уже на следующий день притащил кучу всевозможных коробочек, баночек и тюбиков. Помню, как мы с головы до ног вымазались в цветных пятнах: я пытался всё опробовать, а Владимир помогал мне. Мы смеялись и дурачились – тогда я был по-детски счастлив. Потом дядя даже уговорил родителей не вмешиваться в моё увлечение, за что я ему безмерно благодарен и до сих пор.       Дядя… единственный родственник, не отвернувшийся от меня, когда о моей ориентации начали шушукаться чуть ли не на каждом шагу, брезгливо морщась и поспешно отворачиваясь. Добрая птичка напела родителям, что я встречаюсь с парнем, и они, закатив небывалый скандал, вычеркнули меня из семьи, лишили наследства и выставили из дома пинком под зад, оставив абсолютно ни с чем в шестнадцать лет. Я тогда был так ошарашен, что бездумно просидел в городском парке несколько часов, где меня и обнаружил Владимир. Интересно, случайно ли? Даже сейчас стыдно вспоминать о том, как я разрыдался, вцепившись в него онемевшими пальцами, словно утопающий за соломинку. А он спокойно выслушал мою бессвязную исповедь и предложил переехать к себе. Позже до меня дошли слухи, что с ним после такого доброго жеста тоже оборвали все связи, а мать снова родила ребёнка. Мальчика назвали Женей, а я окончательно ушёл в придуманные миры, размахивая кистью как обезумевший и упиваясь смертельной красотой.       Дядя… он никогда бы не опустился так низко даже ради Олега. По крайней мере, толком не разобравшись во всём. Никогда!       Телохранитель сгибает меня пополам, закидывая мои ноги к себе на плечи. Как давно я остался без своих любимых трусов в шахматный горошек? Неприятные шершавые ладони. Грубые прикосновения и противный язык.       – Даже не сопротивляешься. Привык? Богатенькая шлюшка, – он скалится, легко подтягивая моё тело к себе поближе, а в голове у меня складывается пазл из дальнейших действий. От понимания, что парень действует не по приказу Владимира, с моих плеч буквально сваливается неподъёмный груз, и тело вновь готово бороться. Я вздыхаю, томно прикрывая глаза и медленно облизывая губы, от чего насильник окончательно расслабляется. Зря. Одной ногой незаметно упираюсь в крышу салона, а другой резко впечатываю затылок парня в потолок. Он не успевает даже пискнуть, безвольно оседая на мне, а я подтягиваю его тушку плотнее, пытаясь свободной рукой нашарить ключи. Наверняка этот недоумок просто-напросто оставил их в заднем кармане брюк. О, так и есть.       Замок щёлкает, а я, не обращая внимания на содранную кожу, брезгливо спихиваю массивное тело вниз, а потом наступаю на него, выбираясь из салона. Мелкая дрожь пробегает от макушки до кончиков пальцев. Не от холода, но я всё равно тянусь за бельём и штанами. Рубашка порвана, поэтому я кутаюсь в короткую куртку на голое тело, делая шаг назад. С задержкой меня накрывает сметающей волной эмоций.       Я всегда верил тем, кто готов был работать, защищая чужую жизнь. Разочарование.       Меня потряхивает сильнее, как от неизвестной лихорадки. Удивление.       Я всегда казался себе неуязвимым и даже не мог представить, что окажусь в подобной ситуации. Презрение.       Отпрыгиваю к ближайшим кустам и навсегда прощаюсь с содержимым желудка. Отвращение.       Затравленно оглядываюсь – поблизости никакой дороги. Как машина вообще сюда заехала? Срываюсь с места, не думая ни о чём, лишь быстрее перепрыгивая корни деревьев. Мной движет животный страх – он запоздало охватывает всё моё существо, и я не думаю ни о дороге, ни о том, что мог бы забраться в машину, ни о том, что надо было проверить состояние урода или хотя бы пристегнуть его к машине. Бежать. Бежать. Бежать… подальше.       Страх пульсирует в висках, по венам растекается холод, волосы на затылке становятся дыбом. Икры уже болят, стопы буквально пылают, а воздух со свистом вырывается из лёгких, но я продолжаю нестись непонятно куда, пока от усталости не запинаюсь о корягу и не растягиваюсь носом в траве. Я оказался на окраине какой-то полянки, от которой меня отделяют буквально два куста. Нога ноет. Возможно, я подвернул её.       Сердце стучит неровно, сбиваясь, но так оглушительно, что чудится, будто его слышит каждое живое существо в этом лесу. Ужасная уверенность в том, что меня найдут, не прибавляет смелости, потому что всплывает вопрос «а КТО найдёт?».       ***       Тепло, мягко пахнет травой, а парочка уходящих солнечных лучей ласково касаются щеки, пробираясь сквозь листья. Так уютно… зачем открывать глаза? Зачем вспоминать тот дурной сон?       Сон?       Сердце подскакивает, а вместе с ним сажусь и я, оперевшись о ствол дерева. Потеряно оглядываюсь, но ничего не изменилось: лес, кусты, трава, поляна – вот только теперь вдали я замечаю человека. Непроизвольно сжимаюсь и стискиваю пальцы. Это за мной? Это… он? Поборов страх, подползаю ближе к крайним кустам и пытаюсь разглядеть точнее, хотя на моём месте любой другой бы отпрянул в сторону, убираясь с этого места куда подальше.       Где-то посередине поляны стоит штатив. Камера. А чуть дальше на земле ко мне спиной сидит человек. Я отчётливо слышу какой-то хруст. Ветер доносит до меня несвязное бормотание. Мужчина что-то перекладывает на траве, что-то яркое, и в какой-то момент поворачивается ко мне в профиль.       Виктор. Автор.       В ответ на его недовольный ледяной взгляд моё тело непроизвольно покрывается мурашками. Неужели заметил?! Но нет, мужчина отворачивается, встаёт с земли и медленно касается камеры. С его рук что-то стекает, пачкая аппарат, но он не обращает на это никакого внимания, а я вглядываюсь в помятую траву, секунду спустя пытаясь сдержать собственный крик и тошнотворные спазмы.       На земле валяются ошмётки раздавленных фруктов, а среди них словно статуя замерла перемазанная серебристая кошка. Её остекленевшие глаза наблюдают за приближающимся закатом. Её грудная клетка вскрыта, а внутри попискивают маленькие слепые мышата. Живые. Я не в силах оторваться от этой картины, поэтому не сразу замечаю, что неподалёку в траве видны какие-то инструменты, кусачки, ножницы. Неужели мужчина собственноручно вскрыл животное?       На выставке я был восхищен его работами, ведь я всегда оценивающе смотрю на смерть – я принимаю её. Но в реальности? Вот… так?       Забываю как дышать. Всё смотрю и смотрю на малознакомого мне человека, отстранённо отмечая, что он вновь опускается рядом с кошкой. Он берёт в ладони одного мышонка и вглядывается в него как-то… разочарованно. Выпрямляется, предварительно опустив зверёныша на землю, и хладнокровно придавливает ботинком. Сначала задержав ногу в воздухе, а затем нажав со всей силы. Сознание словно пронзает тоненький писк и разламывающий хруст, хотя, скорее всего, это на полную катушку старается моё воображение.       Зажмуриваюсь, затыкаю уши руками, скручиваюсь на траве в маленький комочек. Почему я притягиваю каких-то психов? Почему я оказался в этом треклятом лесу? С этим местом явно что-то не так: количество маньяков на один квадратный метр превышает норму процентов на тысячу. Лишний раз убеждаюсь, что тут глухо и пустынно, а ещё очень далеко от нормальных людей. Проносится ехидная мысль, что теперь мне отсюда точно не выбраться: не один, так другой не оставит в живых. Но моему организму плевать на все мои страхи и домыслы – содрогнувшись, я просто-напросто отключаюсь от перенапряжения.       Похоже, что минувшие сутки потрепали нервы больше, чем вся прошедшая жизнь.