Сквозь объектив и через кисти

      Нервно сглатываю и пытаюсь хоть немного взять себя в руки – вся ситуация заставляет быть взвинченным до последнего нерва. Никогда не испытывал подобное да и с радостью не испытывал бы дальше.       Слева за столиком сидит Владимир, небрежно потягивая дорогущее вино; справа вальяжно развалился Виктор, время от времени делая очередной глоток виски; посередине жмусь я и мой любимый салат «Цезарь», который встаёт мне поперек горла. Такое странное ощущение, щекочущее нервы и мурашками бегающее по спине: я чувствую себя словно зажатым между Сциллой и Харибдой*. Рука снова непроизвольно тянется к стакану с соком, кажется, третьему по счёту. Влезать в разборки и переглядки этих двух чудовищ нет никакого желания – напряжение над нашим столиком скоро можно разрезать ножом. Даже официанты боязливо обходят нас стороной, впрочем, я их понимаю, потому что атмосфера вокруг поистине угнетающая – сам бы с удовольствием уполз куда подальше.       Конечно, всё это происходит по моей вине, но ведь дядя мог бы отреагировать и помягче, а не орать по скайпу, что надерёт мне уши и с удовольствием отлупит, как только я приеду с выставки в Россию. Сразу можно понять, что моя идея жить непонятно с кем не вызвала в нём должного восторга, поэтому я поспешил вернуться. Правда, я не упомянул, что приехал не один... лицо дяди нужно было просто видеть, когда мы вместе с Автором вошли в ресторан. Однако уверенность в правильности происходящего покинула меня ещё до того, как нам услужливо принесли меню.       – Ваша сомнительная личность не вызывает у меня никакого доверия, – Владимир раздражённо прищуривается, а я нервно сглатываю, переводя взгляд с дяди на его оппонента. Их словесные тёрки продолжаются уже добрых полчаса, и от угрожающих интонаций у меня буквально волосы на затылке шевелятся.       – Ой да бросьте! Вы тоже отнюдь не невинная овечка, – Виктор скалится в ухмылке и залпом допивает остатки виски. Кусочки льда равнодушно звякают, и он отставляет пустой стакан, а мне нестерпимо хочется куда-нибудь спрятаться, потому что и айсберг явно теплее, чем его взгляд, направленный на дядю. Какое-то время они снова молча перекидываются уничтожающими мыслями, а я пытаюсь дышать как можно тише. Если привлечь чьё-то внимание именно сейчас, то это будет подобно взрыву. Ядерному. Боеголовки залпом ударят точно по мне.       – Зачем Вам это нужно от моего племянника? – он назвал меня племянником?! Подавить судорожный вздох не удаётся, и я шумно тянусь к стакану с соком, при этом утыкаясь глазами в тарелку с недоеденным салатом. После такого признания уж точно не стоит ожидать мирного разрешения конфликта.       – Хм, хороший вопрос, – почему-то Виктор смеётся, но потом тихо и проникновенно добавляет: – Просто он моё вдохновение.       Я не верю ни единому слову, однако мои уши незамедлительно вспыхивают. Ощущаю, как их обдаёт жаром, но надеюсь, что за причёской этого не заметно. Дядя лишь презрительно фыркает и откидывается на стуле.       – Неубедительно. Розовые сопли и романтическая чушь. Как насчёт правды? – мне бы тоже хотелось её услышать, поэтому нерешительно отрываюсь от созерцания салата и еле заметно кошусь на своего Автора. От волнения бросает то в жар, то в холод – и всё это за считанные секунды. И всё это из-за него.       – Мне это выгодно, – чуть прикусываю губу с внутренней стороны. Не то чтобы я успел построить какие-то воздушные замки по поводу человека, который собирается меня в скором времени убить... Автор вскользь проходится по мне взглядом, как бы отмечая мою реакцию, но я держусь. Стараюсь, по крайней мере.       – Вот как, – мужчина понимающе хмыкает, а вид у него такой довольный, словно только этого ответа он и ждал. А мне становится не по себе. – Тогда нам обязательно стоит составить один интересный договор...       – Согласен, но в силу он вступит только после положительного ответа Вашего любимого племянничка. То есть через месяц, – о чём они вообще? Хочется злиться и спорить, ведь они обсуждают это так, будто я не сижу прямо у них под носом. Будто уже всё решено давным-давно. С другой стороны, у меня духу не хватит расхлёбывать последствия своего вмешательства.       – Но мы ведь с Вами разумные люди, поэтому все формальности лучше уладить прямо сейчас, – Владимир неожиданно поворачивается ко мне. – Олег ждет тебя в машине. Вы отправитесь домой. Сразу. Только домой. И никаких больше внезапных сюрпризов. Ты меня понял? – замечаю, как Автор на этих словах недовольно щурится (собственник, не терпящий посягательств на «своё»), и киваю с опаской. Всё-таки я довел и дядю до белого каления – когда мы останемся наедине, он точно мне всыпет по первое число. Надеюсь только, что не ремнем. Даже то, что мне двадцать один, его порой не останавливает, и он обращается со мной как с ребёнком. В некоторых случаях это и впрямь спасает, но сейчас... – Тогда иди.       Встаю на подрагивающих ногах, зацепившись за скатерть и чуть не наворачиваю стул, еле слышно чертыхаюсь и, не глядя ни на одного ухмыляющегося хищника, ни на второго, буквально лечу на выход. Сейчас мне кажется, что Олег единственный нормальный человек поблизости, несмотря на то, что по виду он больше напоминает безэмоциональную машину.       Первая неделя       Поначалу под его снисходительными взглядами мне откровенно боязно не то что разбрасывать свои вещи по чужой квартире, но и просто где-либо их оставлять. Однако я довольно быстро замечаю, что всё, притащенное с собой, смотрится в его жилище на удивление гармонично. Кисточки, торчащие чуть ли не с каждой полки среди книг о фотографии или валяющиеся на всех столах вместе с карандашами и красками между последними выпусками журналов о животных; альбомы и скетчбуки, выглядывающие из-под диванных подушек или скромно стоящие за цветочными горшками; мольберты, величаво застывшие неподалеку от его штативов и прочей фототехники; неброские джинсы и футболки поверх его дорогущей мебели; мои носки, мистическим образом неожиданно выползающие ярким пятном из-за угла любой комнаты.       Кстати, о них. О носках. Я до смерти (уже входит в привычку) пугаюсь, когда нечаянно засвечиваю носком в рог какого-то бараньего черепа на одной из полок. Сердце бешено колотится, я уже готов сквозь землю провалиться, а он беззлобно смеётся, стаскивает с витого рога посторонний предмет и с безобидной улыбкой возвращает мне, лишь отвесив ехидное замечание по поводу моей меткости.       А коллекция черепов у Автора впечатляющая, поэтому когда вижу в первый раз, то залипаю надолго. Помимо черепушек всяких парнокопытных, имеются разные экземпляры из семейства кошачьих, волчьи, парочка от каких-то непонятных ящеров, один крокодилий, а верхом коллекции для меня является, несомненно, акулий. Под полтора метра в диаметре.       Когда понимаю, что препятствовать в разглядывании мне никто не будет, то первые дни я в восхищении и совершенно не стесняясь пялюсь на всё, что попадается на глаза. А в доме Виктора действительно много интересного, особенно из того, что он использует в качестве реквизитов для съёмок: настоящие кости всех форм и размеров, цельные скелеты, чучела животных, перья, какие-то стеклянные и стальные конструкции. Пока я это с любопытством разглядываю, хозяин квартиры внимательно изучает меня самого. Мурашки табунами бегают по спине, а его глаза не отрываются от меня ни на миг.       Спать он мне стелет в гостевой комнате, хотя я даже сомневаюсь в том, зачем она вообще здесь нужна, ведь в эту квартиру явно не впускают посторонних. Как и я в свою.       Только по ночам до меня доходит, что я сожалею. Ворочаясь в поисках удобного положения, я с ужасом понимаю, что мне хочется спать именно в его постели. Плевать на последствия, плевать на то, что скоро Автор сделает мой первый и последний снимок – он моё горькое наваждение, сводящее с ума. Если честно, я даже немного рассчитывал на то, что как только мы переступим порог его квартиры, то хищник в нём сорвется с тормозов и наконец-то возьмет своё. Потому что Виктор в первые наши встречи ясно давал понять, что его интерес ко мне отнюдь не платонический...       Вторая неделя       Внезапная мысль ошарашивает, ведь я понимаю, кто он. Точнее, кем бы он мог быть в своей звериной сути: змей. И не просто какой-нибудь там безобидный ужик, а самый настоящий величественный Левиафан**. Такое знание покалывает на кончиках пальцев, и я нестерпимо жажду нарисовать тёмную сторону этого человека, поэтому неотрывно наблюдаю за ним. Более пристально, чем обычно.       Я везде таскаюсь за Автором как преданная собачонка и оттого вижу, как разительно меняется его поведение, как он весь преображается в зависимости от людей, с которыми встречается. Карандаш порхает над бумагой, не останавливаясь – я судорожно пытаюсь запечатлеть каждую деталь. Его снисходительный взгляд или холодный прищур затягивающих в тьму глаз. Его пренебрежительный кивок головы или радостное рукопожатие.       А дома... я вижу мечтательную улыбку на его лице, когда Виктор погружается с головой в обработку фото. Когда с любопытством изучает очередную статью про животных, время от времени вслух комментируя какой-нибудь заинтересовавший его факт и как бы между делом оценивая мою реакцию.       – Акулы впадают в транс, если их осторожно поглаживать в области носа. Смотри, какое фото, – он поворачивает ко мне журнал и мягко проводит по кромке фотографии, на которой аквалангист будто бы вертикально держит бездвижную акулу за кончик носа. – Хм. Уверен, что вживую кроткий хищник выглядит ещё более завораживающе. Поищем видео? – согласно киваю и, когда Автор перетягивает ноутбук на колени, подсаживаюсь к нему на диван, стараясь унять радостное сердцебиение. Как же он всё-таки близко.       …       – О, знаешь, а сердце змеи может перемещаться, – мужчина чему-то смеётся, а я лишь надеюсь, что это самое сердце у него хотя бы есть в наличии.       Третья неделя       Запертая дверь, от которой нет ключа. Она притягивает меня чуть ли не с того самого момента, как я переступаю порог, но Виктор лишь лениво отмахивается и говорит, что там проявляются фотографии. Однако комната для проявки находится в противоположном конце квартиры. И на ней нет замка.       Только на семнадцатый день пребывания в логове моего змея я в конце концов стаскиваю у него из-под носа подходящий ключ и с замиранием сердца дожидаюсь, когда он уезжает подписывать очередной мегаважный контракт. Глубокий вдох, и манящая меня тайна, скрипнув, неспешно открывается. Я замираю.       Ноги отказываются двинуться дальше порога. Живот сводит, а в горле застревает хрип, полный ужаса – мне открывается вид на камеру пыток. По крайней мере, так кажется на первый взгляд. И на второй. И на десятый, если честно, тоже.       Посередине огромная прочная клетка. Пустая, но от этого спокойней не становится. Не мигая, глаза оглядывают всю комнату: крюки, кусачки, цепи, верёвки, штыки, пресс и другие непонятные устрашающие конструкции. Голова кружится, и меня немного подташнивает. Что здесь было? А что здесь будет… со мной?       На ватных ногах подхожу к столу у дальней стены. На поверхности валяются листы бумаги и всевозможные наборы простых карандашей. Под завалами – рисунок с той самой кошкой, которую я видел в лесу, однако крупным планом изображена не она, а те самые, уже мёртвые, мышата. Зажимаю рот, чтобы не заскулить – сожалею о каждой убитой тварюшке, но желания сбежать отсюда нет. Я не могу.       Медленно разворачиваюсь и еле добираюсь до двери. Щёлкает замок, и ключ отправляется на место. Я словно во сне провожу следующие несколько дней. Даже Автор смотрит на меня удивлённо, не зная, что происходит. Но мне всё равно.       Мой подарок – картина – почти закончен, да и время практически вышло. Нет смысла дотягивать до месяца.       Пора прощаться, и я ни о чём не жалею… ведь так?