Дары Илуватара

Даэрон стоял на берегу и слушал море. Оно то рокотало, то ласково шептало, манило, обещало сладкие грезы о тихой вечности. Эльф смотрел на свои руки. Когда-то эти длинные пальцы ловко и быстро перебегали по отверстиям флейты, создавали невообразимые, чарующие звуки. Под его музыку когда-то танцевала Лютиэн… Он впервые вышел к морю – до этого лишь скрывался в непроходимых чащах леса, слушая его звуки, его песни. Песни обещали счастливую, беззаботную жизнь. Жизнь! А море сулило вечность. Покой, к которому он стремился уже давно. Обрыв, с которого он не решался шагнуть уже которую тысячу лет. Словно кто-то приковал его к телу, запрещая фэа покинуть его. В Мандосе не уготовлено места для него, да и в Лориэне тоже – он знал это. Неужели он единственный эльф в Арде, которому нет входа в Чертоги, обреченный скитаться по земле в тихом унынии и отчаянии? Песок струился сквозь пальцы. Он сердито бурчал, ссыпаясь в маленькую горку, но и он предлагал лишь одно:… Даэрон вскинулся, и швырнул гость песка в море. Оскорбленное, оно послало ветер, и тот отшвырнул песчаные комья певцу в лицо. Он понурился. Даже море, ветер, песок – все против него! Он лишь хотел любви… *** - Я хотел лишь счастья, - Любви, детей! - Но эти слова так и не сорвались с губ Маглора. Он сидел на берегу озера, прислонившись щекой к грифу небольшой арфы. Пальцы левой руки безразлично щипали струны. Звуки были короткими, писклявыми, но, казалось, величайшему менестрелю Арды было наплевать на это. Менестрель умер. Умер, и уже давно. Он хотел семьи, а получил лишь смерть многочисленных братьев да страшную звезду, что обжигала руки. Боль ушла, но воспоминания о ней остались. Он хранил их бережно, лелея эту боль, сам не зная почему. Он слышал от людей сотни прекрасных легенд и преданий, что говорили одно и то же: «Когда Враг Мира был повержен, у него были украдены две звезды, что сияли ярче солнца и луны. Одну из них подобрал человек-менестрель и получил бессмертие, но вместе с бессмертьем к нему пришло безумие…И до сих пор у бушующего внешнего моря слышны его скорбные песни». Маглор горько усмехался, и морщинки залегали у его век, когда он слышал сотни раз переделанные слухи о его судьбе. Его уже представляли не эльфом, темным и жаждущим смертной и бессмертной крови, но человеком-юношей с красивыми печальными глазами. Но предания твердили одинаково лишь о голосе, «голосе ангела». Раньше Канафинвэ льстило это сравнение, сравнение с голосами айнур, но теперь… Собственный дар казался ему проклятьем и он бежал от моря. Он не хотел видеть скользящих вдаль белых кораблей Кирдана и эльфов, стремящихся в Аман Благословенный. Но что их там ждет? Лишь гавани Тол-Эрессеа – им не дано увидеть ни белоснежный Тирион, ни золотой Валимар у подножья Таникветиль. Маглор медленно поднялся на ноги. Пора уходить отсюда. *** Они встретились, когда солнце уже спустилось за горизонт, а луна и первые звезды еще не воссияли на небосводе. Даэрон бежал, сломя голову, от песка и вкрадчиво, тихо рокочущего моря, а Маглор бежал навстречу воде, вновь готовой выбросить менестреля из своих негостеприимных вод. Когда уж поймет глупый эльф, что не дано ему умереть вот так? Двое замерли на расстоянии шага. Оба всматривались в лицо другого, силясь припомнить его. Память неохотно подсовывала картины далекого прошлого, тщательно смазывая их и силясь спутать. Даэрон первый признал эти серые глаза. Похожие, но не печальные, а сияющие лукавым ярким светом были у того, другого. Но они были чем-то, неуловимо похожи. Флейта в руках и давно сбитые подушечки точеных пальцев. Спутанные, темные волосы, что в этих сумерках немного отдавали тускло-серебристым сияньем. Синда, но необычный синда. - Даэрон, - сказал вполголоса. - Маглор, - отвечал тот с ненавистью. Давней, укоренившейся, подпитывающейся соками воспоминаний и былой любви. Солнце стремительно скрывалось за далеким морем, пряча золотые лучи в складках изумрудного-голубого тюля волн. Чайки размытыми силуэтами носились на его фоне. Почти тишина. Почти спокойствие и идиллия. Лишь двое не могли отвести глаз друг от друга. Серые глаза были спокойными, печальными. И карие глаза – горькими, неверящими. Что им еще было делать? Два певца могли спокойно сойти с тропы и направиться кто куда, но… не могли этого сделать. Они шестым чувством осознавали, что они сильно схожи по юдоли своей, по мыслям, и по стремлению к вечности. Песок больше не шелестел под сбитыми каблуками. Шепот сорванных голосов напоминал раскаты грома в этой звенящей тишине. Мало-помалу, два менестреля раскрывали свои истерзанные, измученные души, и лишь сочувствующий, смягчающийся с каждым мгновением взгляд был прохладным бальзамом. - … Я любил её. Год от года, столетие за столетием тенью следовал за ней, пел, сочинял музыку, играл с ней, когда она еще малышкой сидела на моих коленях под сводами Менегрота… Я помню даже тот день, когда она родилась! Россыпь золотых и снежных цветов в темно-зеленой, густой траве. Любил. Дышал. О, я предал её! И не раз, но лишь хотел уберечь, удержать. Но кто я был для милой принцессы? Лишь менестрель. Она называла меня другом, но смеялась над моими словами о любви. Она тогда была дитя; и её смех был слаще любых мелодий в мире… Пальцы скользили по изящной, серебристой флейте, на которой расцветали старые, поблекшие узоры дивных цветов. Изумрудная и малиновая краски словно наполнялись своим цветом и яркостью под светом заката. Маглор смотрел на море. Неотрывно, будто от этого зависела его жизнь, нет, существование! Покой. - Я слышал отрывки твоей последней песни… Когда ходил у моря. – Промолвил несмело Даэрон. Нолдо повернулся и посмотрел на него долгим, испытующим взглядом. Тот поежился. Но Маглор указал на свои руки, обожжённые до костей руки. - Я не смогу более повторить её вновь. - Как она называлась? - Noldolantë. Они умолкли. Маглор что-то несмело, глухо бормотал. Даэрон прислушался: - Звать бы по имени всех, кто шагнул в сновиденья. Всполохом пламени гаснуть на чьих-то страницах, Даже себя не узнав в колдовских наважденьях. Смертные земли: здесь сном не избыть одиночеств. Здесь на промерзшем песке обрываются строки. – Маглор словно и не замечал вплотную приблизившегося синда. Наверное, это были строки из того самой песни, Плача о Падении Нолдор. Безумный Маглор. Безумный Даэрон. Хороша парочка, только первого довела Клятва, а его самого – любовь. На горизонте показался корабль. Нос был обломанным, сучковатым. Борта – серыми и грязными. Судно стремительно приближалось, словно его гнали сами ветра, посланные. Он, покачиваясь, скользил по тихой глади, почти тычась бушпритом в утес, на который нередко взбирались отчаявшиеся эльфы и пытались броситься Ульмо в объятия. Палуба была пуста. Грязные, засаленные паруса были украшены водорослями и песком, налипшими, видать, во время шторма. Борта были разбиты, местами виднелись жуткие пробоины. Еще сохранились следы многочисленных кровавых пятен. Видно, чьи-то жизненные соки сильно впитались в отсыревшее дерево. Повинуясь мимолетному чувству, Маглор забрался на корабль и рванул к штурвалу. Даэрон пробрался на судно следом за ним, явно собираясь что-то ему сказать. Но, не успел: корабль сильно качнулся – море взбунтовалось. Подул сильный ветер с берега. Море вспенилось и загрохотало. Небо почернело – последний лучик уставшей Ариэн скользнул в сокрытый Аман. Стало темно, как в самой глубокой пещере. Корабль снова качнулся, и Даэрон упал. Чтобы не укатиться за борт, он схватился за основание мачты. Так и повис. Маглор до сих пор находился возле штурвала, вцепившись в него так, что побелели костяшки пальцев. Небо смеялось над ними. Искривившись в злобном оскале молнии, оно показывало все свое черное торжество. Маглор щекой прижимался к рукояткам, вглядываясь в трясущиеся высокие силуэты сломанных мачт и вздувшихся парусов. Осознание приходило медленно, но верно. Эльфийский взор разглядывал очертания смывшейся вязи тонких рун – тех самых, что когда-то придумал его отец, Феанаро. Невзирая на бушующий шторм и страшный ливень, что хлестал по его обнаженным плечам, нолдо поднялся на ноги. Огляделся – память услужливо подсовывала картины далекого, проклятого прошлого. Тысячи лет назад он стоял на палубе этого корабля, отдавая четкие, уверенные приказы рулевому. Он вспомнил тот жуткий шторм, порожденный слезами Уинен и разъяренным Оссэ; тот ужас и страх, что он пережил, когда корабль разбило об одинокий риф в нескольких лигах от Лосгара. Тогда уцелевшие на шлюпках пожалели о том, что сели на «Nendaranel». *** Все утихло лишь под утро. Их несчастное, побитое всеми волнами и чертями Оссэ суденышко принесло к одинокому берегу. Маглор с трудом разлепил глаза – он не узнавал этот берег, по которому теперь ползал позеленевший собрат по несчастью. На ватных ногах он спустился вниз, чувствуя, что еще чуть-чуть, и он провалится сквозь зыбкий песок. Остров порос густым, непроглядным хвойным лесом. Здесь должно быть холодно: по побережью скользил молочный, кисейный туман. Кое-где на песке лежали льдинки, вдалеке выглядывали острые пики неприступных айсбергов. Маглор оглядел себя: он был почти наг. Старая, поношенная туника была безнадежно попорчена, штаны разорваны на голенях, а о сапогах можно забыть. Даэрон выглядел еще хуже. Но руки, его руки! Ожогов не было. Будто ласковая вода штиля слизала страшные раны. Но такого быть не может. Он нечистыми, окровавленными по локоть руками сжимал трижды проклятый Сильмарилл. - Мы мертвы, – прошептал Даэрон. – Мы мертвы…Канафинвэ Макалаурэ. - Да, - эхом откликнулся он. – Лишь теперь я снова могу зваться своим именем. Мы здесь… - он запнулся. – Одни? - Нет! – Отвечал кто-то со смехом. Они оглянулись. На большом, прибрежном камне, облепленном ракушками и поросшем мхом, сидел кто-то. Даэрон охнул. Серебристые волосы спускались чуть ниже плеч. Глаза карие смотрели с озорством, но и в них был след горечи. - Я Белег Куталион, приятно познакомиться с тобой, Макалаурэ-певец. Он снова засмеялся, созерцая изумленные лица, и милостиво пояснил: - Мы здесь не одни. Здесь находятся многие заблудшие, потерянные души как эльфов, так и людей. Например, Турин, Ниэнор… Девочка из Нарготронда тоже здесь, – Белег указал за их спины. Канафинвэ посмотрел назад: их вышли встречать многие. Впереди действительно стояла девушка с длинными, снежными волосами, которых едва-едва коснулась золотая пыль. Она сжимала в руках связку лилий. - Добро пожаловать, дядя. Это наш дом до конца Арды. – Голубые глаза светились приветливо, успокаивающе. Макалаурэ улыбнулся. Да, он нашел свой дом.