Линия страха

      – Что случилось? – спросила я у тети, которая без лишних слов помогла мне подняться и, затащив в квартиру, захлопнула дверь.       – Он почти переспал со своей секретаршей, когда я зашла к нему в кабинет, – Одетта чем-то напоминала сейчас ребенка, вдруг узнавшего, что все, во что он всегда верил, не имеет смысла или вовсе не существует. Столько отчаянья и горечи было в её заплаканном лице и в огромных серо-голубых глазах.       Я не знала, что сказать, хоть этого и требовала от меня ситуация. Бывают такие моменты, когда человек ждет от тебя слов, которые вряд ли смогут что-то изменить, но помогут прийти в себя, смириться.       – Одетта, ты уверена?       Я практически никогда не называла тетю по имени при ней же. Сейчас это казалось отчего-то важным и просто необходимым. Собственное имя из чужих уст действовало на людей усмиряющим образом, позволяя как-то взять себя в руки, прийти в себя. Словно пощечина, приводящая в чувство.       – Да, – срывающимся голосом почти на выдохе-всхлипе ответила она, уткнувшись мне куда-то в колени.       Я сидела на пуфике возле туалетного столика в коридоре, а тетя как-то незаметно для нас обеих уже стояла на коленях на мягком ковре с ворсом. Нога немного ныла после моего длительного путешествия. Хотелось, чтобы тетя успокоилась и накричала на меня, как бывало обычно, а не представляла такое же жалкое зрелище, какое творилось в моей душе.       Я обняла ее вздрагивающие плечи, ободряюще погладила по голове.       – Все будет хорошо. Все обязательно наладится.       Как же я хотела, чтобы кто-то сказал и мне эти слова.

***

      Мы с тетей устроили себе временные каникулы. Она взяла отпуск, а я была на больничном из-за ноги. Ей, к счастью, хватило деликатности ничего не спросить насчет полученной травмы. Более того Одетта отвела меня в больницу, где врач терпеливо выпытал из меня нужные для отчетности жалобы, отправил на рентгеновский снимок, затем пощупал сухими, как наждачная бумага, пальцами стопу и констатировал, что это просто растяжение. К величайшему моему удовольствию этот факт гарантировал хотя бы неделю по уважительной причине просидеть дома, а потом вернуться за справкой от физкультуры до конца этого года.       В школу идти было страшно: я не знала, что произойдет при моей встрече с Адой. Ее реакция волновала меня больше всего, ведь к равнодушию я была пока не готова. Именно поэтому мне требовалось время подумать, все взвесить и решить. Хотя я всячески отодвигала мысли и переживания об этом куда-то в самый дальний уголок души.       Зато времени замкнуться в себе и предаться переживаниям не было. Если честно, я никогда не общалась с Одеттой так свободно. Мы разговаривали практически обо всем, ложились спать почти с рассветом и просыпались к вечеру. Каждый день вместе готовили что-то особенное, новое. Одетта ходила по магазинам, а я убиралась дома.       Нам было весело вместе. Тетя постоянно смеялась и вела себя так, словно вдруг выпустила из себя беззаботного и легкомысленного подростка, который так и не успел проявиться раньше. Бабушка говорила мне, что Одетта была маленькой, а потом резко стала взрослой и серьезной.       Такая тетя мне нравилась. В какой-то степени она стала вдруг для меня подругой. Мы смотрели вместе фильмы, делая себе каждый раз по ведру поп-корна; плакали над мелодрамами и смеялись до потери пульса над комедиями. Она читала мне вслух, когда я отдыхала, положив голову ей на колени…       Я впервые заметила, какая Одетта красивая. У нее были светлые золотистые волосы, большие глаза, выделяющиеся на лице из-за слишком бледной кожи. Черты лица ее были точеными, будто сделанные из куска мрамора искусным скульптором. В них также заключалось что-то холодное, аристократическое. Ведь раньше я часто любила ассоциировать тетю с какой-нибудь средневековой принцессой. Уж нравы и моральные устои Одетты явно принадлежали к какому-то прошлому веку. Не удивлюсь также, если она хранит свою невинность для будущего мужа, ища того, только полагаясь на свой чересчур утонченный вкус. Мягко говоря, она хочет найти для себя идеального рыцаря на белом коне, которого вовсе не существует.       Также Одетта была высокая, с очень ровной осанкой, отличалась изящной худобой. Я ни разу не видела ее обнаженной или хотя бы в нижнем белье, но уверенна, там явно было на что посмотреть. В свои тридцать девять лет она могла дать фору любой двадцатилетней. И по уму, и по красоте.       – Ты не спишь? – спросила тетя, склонившись ко мне очень-очень близко.       Я не сразу поняла, что она уже давно прекратила читать и также разглядывала мое лицо.       – Нет, – единым выдохом ответила я.       Всего пару лет назад я наивно думала, что Одетта моя мать. И пусть я была ни капли на нее не похожа, мне бы хотелось и сейчас в это верить.       Тетя нежно поцеловала меня в щеку.       – Пошли спать.       Я снова невольно вспомнила грустное лицо Одетты, когда та сказала, что моя мать меня бросила.       Сейчас я впервые осознала, что правда сделала жизнь хуже не только мне одной.