Слаще, чем Рай

Парни из отцовской охраны ловко и сноровисто скрутили растерявшегося злодея, вошедший следом незнакомый немолодой врач быстро снял капельницу, а в проёме уже виднелось лицо отца, и Артём только порадовался, что явно читавшаяся на нём ненависть относилась не к нему… Иван подошёл к обезвреженному злодею и одним ловким движением сорвал хирургическую маску. Артём с удивлением уставился на открывшееся лицо парня – да, это был совсем молодой парень лет двадцати, довольно симпатичный, белобрысый и сероглазый. Но сейчас это симпатичное лицо было искажено такой ненавистью и отчаянием, что страшно становилось. Иван же уже без всякой ненависти, скорее безмерно устало сказал: - Прав оказался Артёмка-то… Вот и вырос ты, Шурик. Что ж ты, сволочня такая, сына моего в могилу отправить решил? Неужели из-за Саниного наследства? - Пап… - слабым голосом проговорил Артём. – Это кто такой вообще? - Это Шурик Полыскин, сын Натальи. Помнишь, я тебе рассказывал? - Аааа… Это приёмный сын твоего друга? - Да, - мрачно ответил Иван. И тут парня прорвало: - Почему это приёмный? Мама говорила, что я его родной сын! Родной! Почему этому пиздёнышу отец все деньги оставил? Чем я ему нехорош оказался? - Послушай, - грустно произнёс Иван, - не мог ты быть Саниным сыном, это я знаю точно. Саня-покойничек рассказывал мне, что в детстве свинку перенёс. Да так неудачно, что стерильным стал. Нет, у него по мужской части всё работало, как часы, только вот беда – не могло у него быть детей. Сперма пустая, бесплодная. Так что зря твоя мать тебе неправду сказала. Она всем эту сказку рассказывала, а Саня не препятствовал особо. Любил он очень твою мать… А ты… Эх ты, крапивное семя. - Неправда! Если любил – почему он мать без гроша оставил? Я всё детство в обносках ходил, ел что придётся, а мать на трёх работах за гроши впахивала, чтобы меня выучить! - Быть того не может, - спокойно сказал Иван, - Саня Наталью никак не мог совсем без ничего оставить, не тот он человек. Скажи, это точно? Ты не выдумываешь? - Куда точнее! – зло фыркнул Шурик. – Я после смерти отца почти сразу же в интернате оказался – мать меня туда отвезла, сказала, что у отца были большие долги, и она их отрабатывает сейчас. Но она мне деньги присылала… иногда… одежду…отдавали ей… конфеты. И сама приезжала. Редко, правда. Говорила, что работает. Ну, я ж понимал. - Бред в квадрате. Не было у Сани никаких долгов. Да и Наталью никто бы после его смерти не тронул. Ох, зря я вас после его смерти из виду упустил… Нюхом чую, что-то здесь не так. А как же Санин братец? Нешто не помог? Хотя, о чём я говорю, дрянь человечишка, мог и не помочь… Только вот – прийти, поговорить – не судьба была? Зачем же ты Тёмку так? Он тебе что плохого сделал? - Мама… - неожиданно всхлипнул парень, - у неё рак… деньги нужны… на операцию. Иначе она… она… - Понятно, - мрачно сказал Иван, - в некоторой степени это объясняет твои действия. Но это совсем не означает, что я прощу то, что ты чуть не убил моего сына. Сидеть будешь, сопляк. По полной будешь сидеть. И то – только потому, что мне твою больную мать жаль. Если бы не это – я бы… лучше тебе не знать, что бы я с тобой сделал. За Тёмку. А потом с неожиданно прорвавшейся болью почти крикнул: - Почему ты не пришёл ко мне? Почему не попросил денег? Я бы оплатил лечение твоей матери! В память о Сане… - Но мама говорила, что вы меня даже на порог не пустите… - с растерянностью в голосе произнёс Шурик. – Она говорила, что вам обоим нравилась, а предпочла моего отца. И вы ей потом мстили по-всякому… - Ещё больший бред, - холодно отчеканил Иван, - я может, и не образец добродетели, но женщинам и детям не мстил ни в каком случае. А в твою мать, ты уж извини, я не был влюблён от слова «никогда». Понятно? Во-первых, я уже Тёмкину маму встретил, а во-вторых, женщина друга – это святое. Могу на Библии поклясться – неправды тебе мать целые горы наворотила. Только вот, зачем? - Неправду вы говорите. Мать моя больна смертельно, зачем ей врать? - Не знаю. Но узнаю непременно, где тут собака порылась. Забирайте его, парни. - В полицию? – лаконично поинтересовался один из охранников. - Именно. Всё по закону. Думаю, что улик он оставил предостаточно. А прокурора районного не зря я прикармливал, ой не зря… вот и пригодилось. Охрана молча вытащила несопротивлявшегося и словно впавшего в ступор Шурика из палаты, а Иван подошёл к Артёму и тихо сказал: - Прости. Я не должен был подвергать тебя опасности. Но чуяло моё сердце, что гад это не успокоится. Вот я и поставил в твою палату камеру, а парням велел в сорок восемь глаз бдеть. - Пап, я понимаю… Это ты меня прости. Я такой дурак. - Это я дурак. Не сразу понял, что с тобой неладное творится. Да ещё фотографии эти. - Ты знаешь? – с внезапно нахлынувшей болью прошептал Артём. - Дружок твой… или не дружок, так? Андрей мне рассказал. «Сю-сю, люблю, рояль куплю…» Не понимаю я этого, Тёмка. Не понимаю, хоть тресни. Но если ты вместо того, чтобы поговорить со мной, за таблетки схватился, значит всё серьёзно. Я знаешь ли, всякого передумал, пока ты под капельницами валялся… И решил, раз уж так сложилось, что уж лучше сын… с левой резьбой, чем могилка на кладбище. Не могу сказать, что это известие меня осчастливило, но… Раз уж так вышло. Я попробую это принять. Но радоваться такому не могу, уж извини. Так что, встречайтесь, если уж вам так невмоготу друг без друга, не стоит в Ромео с Джульеттой играть. Об одном только вас прошу – не светитесь. Многие вас могут не понять. Очень многие. Обалдевший Артём слушал отцовские откровения и тихо впадал в ступор. То, что говорил Иван, было для него просто верхом терпения и толерантности. Артём на такое и надеяться не смел. - Прости, папа… - прошептал он. – Но я и правда, Андрея люблю. Очень. Мне без него… никак. Иван вздохнул, покачал головой, присел рядом на койку и неожиданно погладил Артёма по голове, как маленького. - Не делай так больше, Тёма. Честью прошу. После этого откровения, что бы ни случилось – думаю, мне уже ничего не удивительно будет. - Хорошо, - прошептал Артём, чувствуя позорную потребность разреветься. - Вот и ладно, - вздохнул Иван. – Пойду я. А то там твоё «никак» уже минут пять, как по потолку бегает. Переживает. - Пап… - выдавил Артём. – Спасибо. Иван ещё раз вздохнул, снова погладил Артёма по голове, быстро встал и вышел из палаты. И почти сразу же в палату влетел Андрюха. *** И тут в углу что-то шевельнулось, и раздался тихий приглушённый стон. Макс немедленно бросился туда и обнаружил там лежащего человека. Связанного, с заклеенным скотчем ртом, с плотно завязанными глазами и в изодранной монашеской рясе. Но никаких серьёзных повреждений не просматривалось. Макс торопливо развязал глаза ещё одной жертве Атеиста и осторожно снял начавший отставать от теплоты человеческого тела скотч. И удивлённо замер: - Матушка Евстолия! - вырвалось у него. – Это вы? Женщина, которую затрясло при одном взгляде на распятое на столбе тело, с трудом ответила: - Слава Иисусу Христу во веки веков. Вы меня нашли. Я так боялась, что этот… что этот нелюдь вернётся. Подошедший помогать Максу Ждан сдавленно охнул: - Ты ж погибнуть могла… Как так получилось? Макс, продолжая распутывать верёвки, завязанные на совесть, машинально отметил это «ты» и озадачился – неужели та таинственная женщина, о которой рассказывал ему Ярик, передавая подслушанный разговор, и есть матушка Евстолия? Но что её связывает с неоязычниками? Неужели она тоже из детей секты? Женщина ничего не ответила на вопрос Ждана, только мрачно усмехнулась: - Так получилось. - Знаете, господа хорошие, - не выдержал Макс, - что тут ещё за тайны мадридского двора? У меня уже опять руки начинают чесаться упечь всю вашу тёплую компанию до выяснения. - Не наезжай на женщину, - фыркнул Ждан. – Ей и так досталось. А про Евстолию мы рассказать не могли, ибо это тайна не наша. Макс мысленно сложил очень длинное замысловатое матерное ругательство – во всяком случае в распутывании верёвок это помогло, затем он помог Евстолии подняться, и они со Жданом вывели женщину из времянки. Вилен, который отвёл Ярика подальше, к кустам и сейчас что-то успокаивающе ему приговаривавший – а, судя по зеленоватому цвету лица, Ярику всё ещё было худо от увиденного, заметив Евстолию, вскинулся и не сдержал эмоций. С его губ сорвалось одно единственное слово: - Марьяна! – на которое Макс вскинулся, словно боевой конь при звуках трубы. Вилен, кстати тут же замолчал, но было уже поздно, и Макс зловеще произнёс: - Вот оно как. Значит вы, матушка Евстолия, покойная сестра Вилена Тютькова? Евстолия-Марьяна отреагировала на всё это на удивление спокойно, лишь покачала головой и сказала: - Не расстраивайся, Вилька. Всё равно пришлось бы всё рассказывать. Да, я Марьяна Тютькова. К счастью, не покойная. Но Вилен думал так очень долгое время. А я… я просто всё забыла. И нет, я не настоящая матушка Евстолия. Но об этом я расскажу позже. А сейчас… Сейчас мне нужно… Но что было нужно, женщина так не сказала. Она резко побледнела и осела на землю, потеряв сознание. Вилен и Ждан подхватили женщину на руки, а Макс, матюгнувшись уже вслух, стал звонить Галине и в «Скорую». День снова обещал быть… весьма напряжённым. Мысли убийцы. Я почти закончил. Меня уже почти не интересует этот замшелый Районный Городок с его глупыми суевериями, которые они считают верой. Мне остался один шаг до того, чтобы исполнить свою Миссию. Великую Миссию. Ибо слаще, чем Рай, справедливость, и разве не в их жалкой книге, которую они по недоразумению мнят Священной, говорится: «Мне отмщение и аз воздам». Но моя миссия – не просто месть. Справедливость - вот тот меч, на котором зиждется всё. Они все получили по заслугам… Фарисей-священник, доносчик, спрятавшийся за монашескую рясу, та недостойная, благодаря которой я появился на свет, и другая, которая виновна в том, что моя биологическая мать отказалась от меня. И наконец тот, чьё семя породило меня. Я могу гордиться собой. Я суров и беспристрастен, я не знаю ни жалости, ни сомнения. Тот, кто мог считаться моим отцом был редкостным мерзавцем, ещё хуже, чем фарисей-священник. Он получил всё сполна, я заставил его мерить шагами собственные кишки… Как он был потрясён, когда я раскрыл ему истинную цель моей Миссии. А ведь он мне уже почти доверял. Но ту, что пыталась бороться с ним, я пощадил. Она не совершила ничего такого, чтобы подвергать её очищающей каре. Я горжусь собой. Ведь я воистину справедлив. Как болит голова… Но это всё жара. Проклятая, несносная жара. Следующее место, куда я пойду вершить справедливость, будет куда севернее. Мне неважно место. Важно то, что везде… везде можно найти тех, кого я буду карать. Люди слабы, несовершенны, а порой мерзки. Так мерзки, что меня выворачивает при мысли о них. Но я их не просто караю. Я очищаю их. Высшая сила дала мне это право, эту власть. И это – слаще, чем Рай.