Слезы Ангела

- Ты можешь потише? - шиплю я, когда мы с Брайаном вваливаемся в квартиру. Ах, да, поход в бар удался. – И не висни на мне так, задушишь! - Я, определено, пьян, - заявляет этот алкоголик с многозначительным видом. - Ты, определенно, в дрова, - говорю ему я. - И ты, - икает Молко. - Ты можешь тише, мы всех перебудим сейчас. - Ты… тоже кричишь. - А ты еще и икаешь. И вообще, зачем я притащил тебя домой? Нужно было оставить тебя в такси. - Неа. - Да, ты не вспомнил адреса, - говорю я. - Зато ты помнишь, и я помню, просто не успел проговорить его, - снова икает этот алкоголик. И зачем я согласился на эту безумную идею? Мне не особо помогло принятие алкоголя, только усугубило ситуацию тем, что мысли атаковали мой ослабленный "Скотчем" мозг. - Сейчас я оставлю тебя в своей комнате. Не смей шуметь, уяснил? Я поражаюсь, как тебе удалось меня подбить на это! И не висни так на мне! - Тебе было плохо. И ни-че-го лучшего, чем напиться, ты не придумал, - выдохнул Брайан, однако, ослабляя хватку вокруг моей шеи. - Пойдем, - мы неловко прошагали до моей комнаты. Я кое-как пытался нажать на выключатель, чтобы включить свет. С третьей попытки мне это удалось. - У тебя здесь мило, - протянул Молко. Я спихнул его руки с себя, и он уселся на кровать, оглядываясь по сторонам. – Ты еще и рисуешь? - Да. У меня начинала болеть голова, в висках пульсировала кровь, а во рту пересохло. - Красивые, - сонно бормочет Молко. - Ложись спать, - говорю ему я. - А ты где будешь спать? - Явно не с тобой. - Пошляк, - засмеялся Брайан. - Спи, давай, - ответил я и прикрыл дверь. Перед глазами стоял туман, я шел, слегка пошатываясь, придерживаясь за стены. Мне необходимо выпить воды и подышать свободным воздухом. Именно свободным. Тяжесть от дум и потока мыслей усугубилась тяжестью от выпитого. Мне не стало легче. Брайан честно пытался отвлечь меня от случившегося в больнице, но не смог. Я снова и снова возвращаюсь к этому. Мои воспоминания когда-нибудь убьют меня. Я еще не решил, стоит ли мне действительно выслушать его, не станет ли от этого разговора только хуже. Или каждый человек достоин того, чтобы его выслушали, дали второй шанс? Но, твою мать, спустя пятнадцать лет отец понял, что ему нужно со мной поговорить! Где он был, когда мне нужно было мужское твердое слово, поддержка и защита? Где? Я осознаю, как глупо вести бессмысленный монолог с самим собой, но продолжаю эти мазохистские мысли. На кухне тишина нарушается шорохами улицы, потому что открыто окно. Кто из двоих умников не закрыл его? Я невольно ежусь от прохладного воздуха, прохожу к окну и закрываю его. Помещение сразу же погружается в тишину, которая ласкает мой усталый слух. Никогда больше не пойду в бар. Там огромное количество негативных эмоций. Я пол-вечера пытался блокировать их, остальную половину я предпочел сдаться. Это похоже на то, как ты отдаешься потоку бурной горной реки, холодной и сумасшедшей. Меня окатило волной боли, тоски, примитивных желаний человеческого тела, фальшивого веселья, напускной радости, дешевой любви. Притворные улыбки окружили меня, и это настолько сильно давило на меня. Все еще давит. Я прикрываю глаза в надежде избавиться от гула в моей голове. Но не могу. Это в конечном итоге станет причиной моего помешательства. Я сам сдам себя в лечебницу в таком случае. Я не могу абстрагироваться от всех эмоций и мыслей у меня в голове, потому что за стенами кухни спят три живых человека. У каждого из них свой мир, свои чувства и боль. А во мне все это смешалось с собственными переживаниями, окутывая сознание плотной тканью ярко-красного и грязно-серого цвета. Реальность - подделка. Она у тебя в голове. У всех она разная. Выпиваю залпом стакан воды и иду в прихожую. Еще как только мы переехали в этот дом, я заприметил, что крыша у здания плоская, и, наверняка, на нее есть выход. Так и оказалось. Теперь, когда мне особенно тяжело, я прихожу на крышу и просто думаю. Потрясающе наблюдать за городом с этой высоты. Ощущение собственной легкости и невесомости. Тысячи разноцветных огней. Горизонт, устремляющийся вдаль. Огромное небо здесь как-будто ближе, нависает над тобой, словно кусок старой бархатной портьеры в давно заброшенном театре. Это странное ощущение, но захватывающее. Призрачная свобода, обманчивая воля. Иллюзия моей реальности. Иногда это то, что нужно мне, чтобы не скатиться в темноту. Слабый ветер треплет мои волосы, когда я выхожу на крышу. Железная дверь с неприятным скрежетом закрывается за мной. Медленным и неуверенным шагом подхожу к старому пледу, который я же здесь и оставил. Расстилаю его и сажусь, выпрямляя ноги. Майская ночь, престранно холодная, окутывает своими руками и пускает мороз по коже. Совершенно не похоже на весну. Страх. Это такое чувство, нет, не тогда, когда вы ожидаете, что из шкафа выпрыгнет чудище, а в старом замке живут приведения. Страх – это другое. Страх – это боязнь остаться незамеченным. Боязнь потерять себя или дорого сердцу человека. Прожить жизнь без сценария, пройти по пути без света. Не найти ответов на волнующие тебя вопросы, не успеть сделать и сказать что-то важное. Страх – это сковывающее все внутри ощущение, яд, который медленно окутывает твое сознание, все твое существо. Что-то подобное ощущал сейчас я. Я откровенно боялся разговора с отцом. Почему? Я сам не знал ответа на такой, казалось бы, простой вопрос. От чего я постоянно терзаюсь непонятными страхами? Поиски истины – это то, на что ушло полжизни. Рэй Брэдбери однажды сказал, что животные гораздо умнее нас. Пока мы терзаемся в бесполезных поисках смысла жизни, они просто живут. А что если просто жить – это и есть смысл жизни? Я не заметил, как задремал, убаюканный тихим шумом ветра и далекими звуками города. Очнулся от мягкого прикосновения к щеке. Резко открываю глаза, адреналин в крови заставляет сердце учащенно биться. - Фрэнк? Что ты здесь делаешь? Парень присаживается рядом со мной, слегка соприкасаясь своим плечом с моим. Он выглядит потерянно и немного смущенно. - Я не мог уснуть, потом, когда впал в дрему, услышал шорох. Подумал, что это ты вернулся. А… ты… то есть не ты, у тебя в комнате спит Брайан, - в его голосе прозвучала какая-то горечь. - Мы были в клубе и напились. Молко пьян в хлам, поэтому я отправил его к себе в комнату. - А сам решил переночевать на крыше? – Фрэнк удивленно посмотрел на меня. - Нет. Сюда я пришел подумать. Мне это было необходимо. Вдобавок к терзающим мыслям появилась жуткая головная боль. Но по мере того, как алкоголь выветривался из моей крови, возвращался контроль над эмпатией. Теперь в моем сознании не гудело на разные лады. - Мог бы… - юноша делает паузу, – ко мне прийти. Я все равно не спал. - Это не повод тревожить тебя, - отвечаю я, зевая. Вселенская усталость вдруг свалилась на меня. - Но и не повод спать на крыше. Да еще в такой холод! – упрямо ответил мальчик. Он звучал так тревожно, с заботой в голосе. - Ты прав. Я прилег и задремал. - А ты сильно пьян? - неожиданно спрашивает он и чуть придвигается ко мне. Контраст моей замёрзшей кожи и его жаркого дыхания пускает мурашки по моей коже. - Нет, уже нет, - качаю я головой. Фрэнки что-то бормочет себе под нос, но я не расслышал его. - Пойдем, а то здесь холодно, - поднимается на ноги он и протягивает мне руку. Я схватился за его пальцы, они были поразительно теплыми. - Фрэнки, а как ты догадался, что я на крыше? - только сейчас этот вопрос возник в моей голове. - Не знаю, - он пожимает плечами. – Просто подумал о тебе и пришел сюда. Правда, не знаю как, - он смутился. А меня насторожил этот факт. Даже Майки я не рассказывал об этом месте. Хотелось иметь что-то только для себя. - Джи, смотри, - Фрэнк указывает пальцем на небо. Я повернулся и замер. Замер от восторга и тепла, которые переполняют меня. Небо постепенно сменяло темные одеяния на рассветный цвет. Полоска его на востоке была грязно-розового цвета, чуть дальше ночь все еще не сдавала своих позиций, окрашивая небеса в синий. Рваные облака разбросаны в хаотичном порядке и также раскрашены в грязно-розовый. Небо светлеет на наших глазах, только небольшой островок темного еще виднеется на западе. Звезды блекнут, а на востоке алеет. Первый признак просыпающегося солнца. - Потрясающе, правда? - шепчет Фрэнк, все еще продолжая держать меня за руку. Почему-то этот жест вызывает у меня улыбку и прогоняет прочь тревожные мысли об отце. - Символично. Рассвет – это не только начало нового дня. Рассвет еще и может стать началом новой жизни, - говорю я, а Фрэнк удивленно смотрит на меня. Первые косые лучи солнца отражаются в его глазах, придавая цвету еще большей мягкости. Я бы сравнил этот оттенок с кофе. Кофе с молоком. Для себя я решаю, что выслушаю отца. - Итак, Мэги, скажи мне, что у тебя болит? – спрашиваю я у маленькой златокудрой девочки, которая поступила к нам вчера с острой формой ангины. - Горлы-шко, - хрипит девочка. - Хорошо, милая, теперь открой ротик, нужно посмотреть, что за паразит поселился там и тревожит тебя, - я улыбаюсь ей, вызывая ответную улыбку. - Ну, что там? – улыбается Мэги своей беззубой улыбкой. - Очень противные вирусы, но мы будем пить лекарство, и они уйдут. - Ура! Я треплю ее по золотым волосам и перехожу к другой кровати. - Как ты сегодня, Билли? – спрашиваю я мальчика с бронхитом. Он уже здесь около недели, и его дела идут на поправку. - Неплохо, доктор Уэй, - мальчик садится на постели. - Давай послушаем твои лёгкие, - он задирает футболку. – И что я тебе говорил на счет «доктора»? Зови меня просто «Джерард». При бронхите, с которым он поступил, велика вероятность развития воспаления легких, поэтому я слушаю его легкие на предмет обнаружения хрипов. - Все хорошо? – с интересом спрашивает он. - Да, Билли. Еще дня три-четыре и сможешь вернуться домой. Мальчик счастливо кивает, а я перехожу в другую палату. Рабочий процесс - это единственное, что помогает мне отстраниться от собственных проблем и проникнуться чужими. В данном случае – проблемами этих детишек. И я даже не могу назвать их чужими. Просто когда я рядом с ними, самое главное - помочь им. Я все еще дергаюсь, когда прохожу мимо пустой палаты интенсивной терапии, где лежал Джимми. Этот малыш навсегда поселился в моем сердце, и чувство от его утраты и собственной беспомощности долго будет грызть меня. Я утешаюсь мыслью, что он в лучшем месте. Маленький ангел, который не знал счастья при жизни. Рабочая смена так стремительно подходит к концу. Оставалось всего каких-то десять минут, когда в кабинет вошла Мария. - Джерард? Я как раз заполнял историю болезни Мэги. - Да, Мария. - К тебе пришли. Мне не стоит говорить, кто это. Я знаю. - Хорошо, Мария. Скажи ему, что я буду через десять минут. Добрая женщина кивает и уходит. Сердце начинает сжиматься в груди при одной мысли о предстоящем разговоре. Я нарочно медленно собираюсь, оттягивая момент встречи. Когда я спускаюсь в холл, в глаза сразу же бросается Дональд. Он сидит на диванчике и нервно теребит край своего пиджака. Собираясь с силами, я подхожу к нему. - Добрый вечер! – выкрикиваю я, не узнавая собственный голос. - Джерард, - он поднимается мне навстречу. По глазам я вижу, что пытается подавить в себе желание обнять меня. Его глаза… совсем не изменились. Такие же, какими их запомнил я, когда мне было десять лет. Удивительно, но они все также излучают тепло. - Ты хотел поговорить? – только не ври мне. Так лучше будет. Я пойму, если скажешь правду, и прощу. Не смогу не простить… - Папа!!!! – кричит мальчик. – Ло-ви меня, - он с разбегу спрыгивает с качели и, если бы не ловкие руки мужчины, то явно приземлился бы на землю. - Господи, Джерард, что ты творишь! - обеспокоенно проговаривает мужчина. – Ты же мог упасть, Джи-Джи, - Дональд убирает каштановые пряди волос с лица мальчика. - Неа, - уверенно заявляет Джи. – Ты бы меня словил. Ты всегда ловишь, - малыш широко улыбается, а отец отпускает его от себя. - Беги в дом, мама хотела тебя накормить. - Пап, - Джерард оборачивается и очень серьезно смотрит в глаза отцу. Дональд отмечает, что старший сын очень похож на него. - Что, сынок? - Что самое главное в жизни? - Джи-Джи, с чего такие вопросы, малыш? – мужчина искренне удивляется зрелому вопросу сына. Только что он вел себя как ребенок и неожиданно будто повзрослел на добрых лет пять. - Кэтти в школе сказала, что в ее жизни главные ее новые куклы, которые мама подарила ей на Рождество, а Курт стал спорить. Он утверждал, что главное – это не получить “F” и ремня. - Хмм, каждый из них судит по себе, сынок. Но есть такие вещи, которые общие для всех. Самое главное – это тепло. Простое тепло от человеческой души. Джерард понимающе кивнул, но тут же раздался крик матери, и ребенок весело побежал в дом, забывая серьезный разговор… Я неожиданно вспомнил тот разговор. Получается, что столько лет моих утверждений про тепло, это даже… не мои слова. Эти слова сказал мне отец. - Да. Джерард, ты выслушаешь меня? – он с мольбой смотри на меня. – Ты стал такой красивый и взрослый. - Мне двадцать пять лет, - выдыхаю я, чувствуя раздражение. В его словах нет фальши. Он не врет. Действительно просто хочет поговорить, не ища выгоды. - Я знаю, я знаю, - суетливо добавляет Дональд. - Я немного устал, поэтому хотел бы выпить кофе. Здесь неподалеку есть Старбакс, мы могли бы сходить туда и поговорить. - Да, конечно. Дорогу до кофейни мы преодолевали молча. Он собирался с мыслями, что тяжелым грузом лежали на нем. В Старбаксе, как всегда, пахло не просто кофе. К чарующему аромату напитка примешивались запахи корицы, ванили, кардамона, выпечки и шоколада. Я сделал заказ. Для себя карамельный маккиато, а для Дональда обычный кофе, как он и сказал. Эти пять минут ожидания кофе послужили мне для того, чтобы полностью сконцентрироваться на эмоциях отца. Он был пропитан болью, тупой ноющей скорбью от утраты чего-то невосполнимого. Мы сели за мой любимый столик в самом дальнем углу помещения. Никто не спешил нарушить молчание. Он нервно барабанил пальцами и закусывал нижнюю губу. Совсем как я. - Ты долго будешь молчать? – напряженно спрашиваю я. - Да-да, - он кивнул. - Почему ты бросил нас? – задаю я вопрос, который волновал меня все эти годы. - Не все так просто. Твоя мама сама прогнала меня… - Как? – самое поразительное, он не врал. В его голосе была только боль и искренность. Ни капли фальши. - Я совершил не самый достойный поступок в своей жизни. - Что же ты сделал? Ты был против лечения Майки или вообще не хотел возиться с больным ребенком? – я намеренно давлю на него тоном и агрессией. Люди под таким гнетом начинают сбрасывать маски и показывать истинное лицо. Дональд по-прежнему не источал фальши. Скорее чувство вины. Огромное, как базальтовая скала. - Нет, Джи, - вырывается у него. – Я… я изменил вашей маме, - он низко опускает голову, страшась заглянуть мне в глаза. Эти слова звучат как гром среди ясного неба, как снег в июне, но они не освобождают моего гнева. Кажется, он с новой силой захватывает меня. - Зачем? Как ты мог это сделать? - Это сложно объяснить, но Донна не простила мне этого и лишила самого дорогого. Вас… - Ты заслужил, - бросаю ему я. - Джерард, ты когда-нибудь любил? Любил? Да, люблю. Мать, брата, своих подопечных. Фрэнка? Да, наверное, и его. Парень стал для меня не просто другом, а братом. - Да, у меня есть семья и мои маленькие ангелы. - Нет, сынок, не то. Я имею в виду сильнейшее чувство страсти, вожделения, жажды, зависимости от человека. Он прав. Я не поддаюсь страстям, которые душат других. Я довольно холоден. Вокруг меня непробиваемые стены, которые выстроил мой же дар. - Наверное, нет, но я понял, о чем ты. - Я встретил ее… свою первую любовь. Ту, которая была для меня когда-то всем. Дональд говорил и говорил, а я слушал, поражаясь его чувствам настолько сильным и настоящим. Я хотел бы когда-то полюбить также, чтобы снесло все барьеры, выбило разум за пределы, обнажило душу. Он говорил и говорил. Он помогал деньгами. Тот парень из моего «не сна» оказался прав. Он следил за тем, как мы взрослели, пока не переехали в Вашингтон. Но и потом он нашел нас. Он сказал, что гордится нами, любит и безумно скучает. А жил он с той женщиной, первой любовью. И, скорее, как бы мне не было больно это признавать, единственной. - Почему же ты решил рассказать мне это? – мой голос предательски дрожал, а в голове снова путалось. Теперь я не мог понять поведения матери. - Лия, она умерла в прошлом месяце, - прозрачная слеза скатилась по его щеке, а меня накрыло волной его скорби. - Я выслушал тебя и услышал. Но мне нужно немного времени, чтобы понять, - говорю я срывающимся голосом. - Я ничего не прошу, Джи. Просто быть немного ближе к вам, я остался совсем один. Я киваю и выхожу из кофейни. Мне нужно крепко об этом подумать и поговорить с матерью.