Слезы Ангела

City and Colour -What Makes a Man

- Джерард, что с тобой? – спрашивает Брайан, когда мы выходим во двор, чтобы покурить. - Все в порядке. - Знаешь, меня уже раздражает этот твой ответ, - бурчит Молко, вырывая у меня вымученную улыбку. - Мама. - Понятно. Что, позвонила и промыла мозг? - Хуже, приехала и промыла его. На лице Брайана застывает удивленная гримаса. - Ничего себе! - Вот, как-то так. - И что, поговорили? - Скорее это был односторонний монолог, уличающий меня в том, какой я неблагодарный сын. - Это неправда, Джерард, - Молко кладет мне на плечо руку, но замечая мой недоуменный взгляд, убирает ее. - Я запутался и погружаюсь во все это, я завяз и не вижу способов, как выпутаться из этого, - видимо, мои слова пропитаны такой горечью, что Брайан смотрит на меня с нескрываемой жалостью. - Почему ты считаешь, что ты должен переживать это один? – какой странный вопрос. Я просто привык к этому, Брайан. Привык к тому, что моя жизнь – это только моя жизнь, и вряд ли кто сможет помочь мне. Разве только Фрэнк. - Я не знаю. - Ладно, тебе стоит подумать об этом, но позже. Пошли. Молко заходит в больницу, а я следую за ним. После довольно жаркой улицы, помещение больницы обволакивает приятной прохладой. Я прохожу в свой кабинет и погружаюсь в мысли. Последнее время они не дают мне возможности сделать вдох свободно. Привязанность к обязанностям тянет тяжелым камнем вниз. Я похож на беспомощного щенка, который безропотно принимает свою участь и идет на дно. Тону в собственных претензиях к самому же себе. Где я допускаю ошибку? В чем не прав? Следует дать матери второй шанс и выслушать ее объяснения? Меня отвлекает стук в двери. - Да, войдите. - Доктор Уэй, там несколько детей поступили с отравлением. Опять из приюта, - опечаленно произносит Мария. - Уже иду. Дурацкий приют. Они экономят на средствах из бюджета. Зато каждый месяц кто-нибудь из детей поступает к нам с кишечными отравлениями из-за некачественных продуктов. Когда это закончится? Человеческая жадность и алчность не знает предела. Даже если при этом страдают ни в чем не повинные дети. Я не удивлюсь, когда узнаю, что они закупают просроченные и списанные продукты. С этим нужно что-то делать. Я вхожу в приемный покой. На кушетках, которые покрыты холодной зеленоватой тканью, сидят четверо детей. Среди них я узнаю Бэндит. Мое сердце замирает и делает кульбит, срывается и куда-то падает с глухим стуком, отдающим в моих висках. Она стала еще худее и бледнее. А ведь была совсем другой, когда мы ее выписывали. - Джи, - она поворачивает голову ко мне. - Привет, моя хорошая, - я подхватываю ее на руки, крепко прижимая к себе. - Я соскучилась, - лепечет ребенок куда-то мне в шею. Я с ужасом провожу пальцами по ребрам, скрытым только тонкой футболкой. - Я тоже, малышка. Расскажешь, что случилось? - Да, животик болит очень сильно. - Сейчас мы осмотрим его и выпьем таблеточку, тебе станет легче, - я растрепываю ее темные волосы. Она улыбается мне, но как-то вымучено. Под тонкой кожей на лице просвечиваются венки, серые тени залегают под глазами. Буквально месяц назад, когда она была в больнице, все же было хорошо. Этот приют калечит детей! Я мою руки, надеваю перчатки и провожу осмотр. Отдаю указание взять кровь на глубокий химический анализ и все сопутствующие анализы. После осмотра детей распределяют в инфекционное отделение на пятый этаж. Я ставлю предварительный диагноз – острое кишечное отравление, исходя из слов детей о том, что они ели и пили, а также их зеленому обезвоженному виду. - Я зайду к тебе позже, малышка, - говорю я Бэндит, когда санитары увозят ее в палату. - Благословит Вас, Бог, доктор Уэй, - разводит Мария руками. - Спасибо, Мария, - я думаю, он меня уже благословил. Остальной день проходит в заботах, так что некогда снова заниматься самоедством. От одной палаты к другой, с этажа на этаж, когда я уже собирался идти к Би, меня перехватывает Брайар. - Джерард, я хочу с тобой поговорить. - О чем? - Об этой девочке, Бэндит, кажется. - Что-то не так? - Я все еще помню твое отношение к ней, но, предупреждаю, в этот раз никаких исключений, даже для тебя. - Ты видел ее. Месяц назад это был здоровый румяный ребенок, а сегодня она на тень похожа! – не выдерживаю я и срываюсь на Боба, хотя хорошо понимаю, что он ни в чем не виноват. - Джерард, нельзя так близко принимать к сердцу все это. Это работа, Джер. - Нет, Боб, не просто работа. Ты же знаешь. - Господи, твой альтруизм когда-нибудь тебя погубит, - всплескивает руками Брайар и уходит. – Я предупреждаю, на этот раз никаких переносов срока выписки, Уэй. Он прав. Нельзя вечно держать ее здесь, она такая же, как сотни других детей из приютов. Я не в состоянии помочь им всем, просто не смогу этого сделать. Тогда почему это так убивает меня? Если не помочь всем, но хоть одной девочке я могу помочь, правда? Поднимаюсь на лифте в инфекционное отделение, на втором этаже заходит Молко. Странно, сегодня я видел его только с утра, когда мы травились никотином. Врачи, называется! Я усмехаюсь. - Чего это ты скалишься, Джерард? – от Брайана не скрывается моя усмешка. - Мы же с тобой доктора. - Вроде как, ты мне сейчас истину не открыл, Джерард. - Я подумал, где ты пропал сегодня. Вспомнил, что мы виделись только с утра. Курили. А при этом врачи, вроде бы как. Это и вызвало у меня улыбку. И чего я оправдываюсь перед тобой?! - Пропадал там же, где и ты. Только у меня с детского сада детишки в прыщах были. - Аллергия? - Нет, ветряная оспа. - Господи, ты поместил их в блок, я надеюсь? – я суживаю глаза и смотрю на Молко с подозрением. Он хороший доктор, но немного беспечен. - Ты меня за идиота держишь, Уэй! – неожиданно возмущается он. Меня почему-то смешит его резкая реакция. - Нет, просто ты иногда беспечен. - Это почему же? - Не знаю, наблюдения. Кстати, мы приехали. Лифт щелкает и открывается. Мы выходим, я прохожу к палате, где лежит Бэндит, а Молко идет в бокс. - Бри? - Да. - А ты болел ветряной оспой? - Нет, а что. - Вот подтверждение моей теории о твоей беспечности. Ну что ж, мой друг, дней через пять жди прыщей. - В смысле? - Если ты не болел, то очень легко можешь подхватить ее, Брайан, ты чего? - Вот же, а я и не подумал об этом. - Беспечный, - меня веселит его удивление в зелёных глазах. - Ну тебя, Уэй! – он машет на меня рукой и скрывается за стеклянными дверями. - Привет, малышка, ты как? - Джи, у меня кровь брали, - она морщит носик, указывает пальчиком на свою руку. - Я знаю, солнышко, но это необходимо, - я сажусь на стул рядом с койкой. - А я рада, что снова здесь, - девочка улыбается. - Ты что? - Я хоть не одна теперь. - У тебя совсем нет друзей там? – сердце начинает щемить. - Неа, - ребенок садится на кровати. - Мне жаль, Би, - и я не вру. Мне очень жаль таких детей. За какие грехи они обречены страдать от самого рождения? И редко кто действительно выбивается в люди. I can hear my train comin' It's a lonesome and distant cry I can hear my train comin' Now I'm runnin' for my life What makes a man walk away from his mind? I think I know I think I might know Я не могу утверждать, исходя из личного опыта, но детские дома ломают личности. Ты никогда не вырастешь счастливым и уверенным в себе в таком заведении. Там тебя заставят изменить свое мнение. Порой самыми жестокими способами. А если ты продолжаешь сопротивление, то тебе же хуже. Общество не принимает одиночек. Оно будет травить их до последнего, а когда тот сломается, посмеется над ним и окончательно раздавит, размажет по асфальту со всеми потрохами. Мерзко, правда? Но такова жизнь. Жизнь вообще довольно омерзительная вещь. Я тоже полжизни жил под эгидой чужого мнения. Я теперь вспоминаю, ведь я так любил отца. Так что же заставило меня поверить в обратное, что он никогда не любил нас? Просто ушел. Как же жжет эта правда. Порой хочется не видеть, не слышать, не говорить, как те три обезьяны из китайской народной мудрости. Но это невозможно. Еще тяжелее - принять чужое мнение за свое. Что заставляет людей сходить с собственного поезда, пересаживаясь на чужой? Что заставляет их менять свой путь на предложенный, более легкий? Иногда я думаю, что знаю. Путь, свой собственный, как витая темная дорожка. Ты не знаешь, на что можешь надеться в конце такого пути. Свет ли там и счастье? Или сплошная пелена боли и разочарований?.. И он не будет устлан лепестками бархатистых роз. Скорее, свой собственный путь тернист, покрыт ухабами и колючками по обеим сторонам. Мы сидим с Бэндит уже больше часа. Время медленно, но уверенно движется к отметке семь. Меня не посещает желание идти домой, но это не избавляет от необходимости сделать это. Я не имею права оставлять Фрэнки и Майка с мамой. Это моя проблема. Только между ней и мной. - Прости, малышка, мне пора. - Так скоро? – ее зрачки расширяются от детской обиды. Я бы тоже хотел разделить с тобой все свое время и отдать внимание, но не могу. Слишком много других обязанностей. - Да, Би, мне так жаль, но я завтра снова приду. И… чего ты хочешь? - Конфет, - глаза ребенка загораются, как маленькие искорки. - Нет, солнышко. Тебе нельзя. У тебя очень плохо с животиком, поэтому сладкое запрещено. - Тогда я не знаю, - Бэндит надувает губы. Пребывание в приютах делает детей взрослыми, но они все равно остаются детьми. - Тогда я сам придумаю. До завтра, Би, - я целую ее в висок и ухожу, оставляя себе еще больше тяжелых ощущений. I can feel the wind blowin' It's sending shivers down my spine I can feel the wind blowin' It shakes the trees and the power lines What makes a man spend his whole life in disguise? I think I know I think I might know. Мне необходимо немного времени для себя, поэтому я оставляю машину на стоянке. Иду пешком в свой парк. Люди, все куда-то спешат, торопятся жить. Натянутые улыбки, маски, говорящие, что у них все прекрасно, но меня не провести. Вон, по ту сторону, идет молодая пара. Они смеются и держатся за руки, но любви там нет. Он думает, как быстрее отвертеться от нее, а она, какой же он неудачник. Но для приличия все должно быть хорошо. Та женщина у входа в магазин – идеальная жена и мать - на самом деле проклинает тот день, когда она вышла замуж и поставила крест на своей карьере актрисы. Что заставляет людей носить маски? Улыбаться, когда хочется кричать? Притворяться счастливыми и самодостаточными, когда мир постигает крах? Мне кажется, я знаю. Или нет? Легкий ветер в лицо, усталое солнце. Ярко-красное на закате, словно кровоточащее. Колебание воздуха и деревьев. Тишина. Это все, что мне нужно. POV Frank Плодотворный рабочий день. Чувствую даже легкую усталость. А возвращаться не хочется. Джерарда еще нет, зато есть его мама, которая косо смотрит на меня. Но она даже не знает обо мне и нем. Что будет, если Донна Уэй узнает правду? - Фрэнк, ты уже домой? – спрашивает меня Рэй. - Нет еще, не хочется что-то. - Проблемы? - Не знаю, как объяснить, не совсем. - Твой Джерард не отвечает тебе взаимностью? – встревоженно спрашивает Торо. - Нет, это не Джи. Рэй всегда был моим чуть ли не единственным другом, поэтому я точно знаю, что могу положиться на него. Со стороны Торо не встретить осуждения за ориентацию или выбор жизненной позиции. Он поддержит и поможет. - Тогда, закроешь здесь. Я пошел, - он машет мне рукой и уходит. Медленно, стараясь растянуть время, протираю стойку с кассой. Закрываю жалюзи, поправляю гитары на стенде. Часы показывают восемь вечера, дальше тянуть некуда. Ставлю магазин на сигнализацию, запираю дверь. Мой взгляд падает на узкую полоску неба, которая виднеется между домами и деревьями. Солнце. Оно такое жуткое. Цвет крови. Поворачиваюсь и иду по направлению к автобусной остановке. На ней никого нет. Только легкий ветер шевелит какую-то бумажку. Смотрю на расписание автобусов. Недавно один ушел, а следующего ждать пятнадцать минут. Закуриваю сигарету в ожидании, чтобы убить время. Мыслями возвращаюсь к тому сладкому поцелую с Джи. Такое чувство внутри меня было, когда я его целовал, словно баллончики с яркой краской разбросали во мне. Легкость и тепло. Счастье? Да. Или это просто любовь? I can see the sun settin' It's casting shadows on the sea I can see the sun, it's setting It's getting colder, starting to freeze What makes a man want to break a heart with ease? I think I know I think I might know Автобуса все еще нет, а мои мысли перепрыгивают одна на другую. Я люблю Джерарда, я даже не подвергаю сомнениям это. А что если он не любит меня? Снова включается моя паранойя. Просто я знаю, как это, когда солнце садится, едва успев взойти. Как холодеет на душе и морозит тело, когда наступает вечер. И прошлое омерзительной тенью наступает на твое будущее. Мое прошлое безрадостно, но мое будущее также скрыто от меня. Все что у меня есть – Джи и его чувства, в которых я даже не до конца уверен. Мне разбивали сердце, и не раз. Но что заставляет человека разбивать сердце другому человеку? Мне кажется, я знаю ответ. Или нет? Ударь первым, сломай и растопчи, иначе тебя сломают и уничтожат. Только не хочу я такого исхода для себя и Джерарда. Но и счастливых концов в жизни не бывает. О, паранойя, привет, давно не виделись! Осталось только снова предаться мыслям о ненужности и ничтожности. Но и они не за горами, а я наивно полагал, что все наладилось. Нет, так не бывает. Все не может быть хорошо. - Добрый вечер, странное сегодня солнце, - раздается над моим ухом. Я поворачиваю голову, и мои глаза встречаются с пустотой. Well I can hear my train comin' Looks like time is not on my side Well I can hear my train comin' I'm still runnin' for my life What makes a man pray, when he's about to die? I think I know I think I might know POV Gerard Холодает. Мне всегда так нравится контраст между жарким днем и прохладной ночью, которая дает отдых уставшим от духоты в своих мягких объятиях. Я всегда любил ночь больше дня. Я так долго сижу здесь, что небосвод становится серым, и первые звезды зажигаются на нем, сеют мерцающий зеленоватый свет. Мои размышления ни к чему не приводят. Я все равно прощу маму, прощу отца. Но вот прощу ли я самого себя, когда вдруг оступлюсь? Складывается впечатление, что время не на моей стороне. Плохое предчувствие накатывает на меня, как волны на берег во время шторма. Знать бы откуда это вязкое ощущение приближения чего-то нехорошего. И вопрос, почему люди молятся перед смертью? Живут всю жизнь, совершая проступки, отказывая в помощи, предавая, а перед самой смертью начинают каяться. Еще одно из проявлений ханжества, ведь в душе редко кто из них осознает, что совершает неправильные поступки. Но все почему-то думают, что молитва поможет именно перед самой смертью. Не лучше ли начинать просить Бога об этом заранее? Или есть другие мотивы такого поведения? Может просто в этот момент, когда душа почти разорвала оковы с телом, наступает момент озарения? Я, кажется, знаю ответ. Или все-таки нет? I think I might know I think I might know, woah oh