Слезы Ангела

Одинокий мужчина бредет по вечернему городу. Он устало, в почти депрессивном состоянии переставляет ноги. Изредка поднимает голову и осматривается по сторонам. Его не привлекает великолепие вечернего Вашингтона с мириадами ярких огней и призывными витринами магазинов, вывесками ночных клубов и ресторанов. Мужчина идет, словно в тумане, словно в бреду, но у него четкий маршрут движения. В этом огромном городе он остался один, но в то же время в этом городе есть два дорогих его сердцу человека. Его сыновья. Сыновья, которые отвернулись от него, так и не узнав его. И если Джерард делает шаги навстречу налаживанию отношений, то младший Майки напрочь не желает слышать об этом. Это рвет сердце мужчины на кусочки, заставляет закусывать губы до крови, чтобы сдержать непрошеные слезы горькой обиды. И неправда это, что мужчины не плачут. Когда в их жизни не остается надежды на светлое будущее, на какие-то перемены, они тоже плачут. Может, не льют слезы, но пускают одну, скупую слезу, получая вместе с ней освобождение от так долго терзающей их боли. С каждым шагом он замедляет шаги. Перед его взором открывается вид на муниципальную больницу, освещенную в этот предвечерний час синеватым светом специальных энергосберегающих ламп. Мимо мелькают полустертые тени тех годов, когда он был счастлив. Когда он не оставался один на один со строго хранимыми тайнами и съедающими изнутри страхами. Довольно высокий мужчина в идеально подогнанном сером костюме заходит в маленькой невзрачное помещение. Им оказывается обыкновенный хоспис, где находят свой последний приют безнадежно больные и до ужаса одинокие люди. Мужчина идет по обшарпанному коридору, наблюдая, как на его глазах от сырых стен, которые хранят предсмертные крики, отпадают куски оранжевой штукатурки. Почему оранжевой, наверное, кому-то казалось это забавным. Люди, находящиеся в предсмертной агонии, не находят этот цвет забавным. Скорее насмешливым, насмехающимся над их страданиями. Штукатурка уже не кричит яркостью, она впитала в себя горечь и зловонное дыхание смерти. Пришедший морщится, он уклоняется от сквозного ветра, который свистит и гуляет по этим коридорам. Мужчина чуть брезгливо оглядывается назад, его глаза цепляются за мелькнувшую серую тень. Из груди пришедшего вырывается тяжелый вздох. Обстановка гнетет и убивает всю радость. Он проходит до конца, старательно игнорируя крики и стоны болеющих, едкий шепот серых теней. Мужчина движется к кабинету в конце обветшалого коридора. Несколько раз стучит, прежде чем глубокий голос отвечает ему. - Зачем ты позвал меня в это место? – с упреком произносит вошедший. - Чтобы ты воочию убедился в том, от чего отказался, Дональд. Ты мог спасти любого из них, но отказался, - отвечает его собеседник. Это мужчина, не старше тридцати лет, стоящий спиной к двери. Его взгляд прикован к улице, где вовсю царит мрачная осень. Такая же умирающая, как и пациенты хосписа. - Это был мой осознанный выбор, - резко отвечает тот, которого называют Дональдом. - Трусливый выбор, друг мой, - немного нервно отвечает мужчина у окна. - Я все верно сделал. Мне не нужен был этот дар, - так же повышая голос, отвечает Дональд. - Ты же знаешь, что получишь наказание за отказ, - стоящий у окна резко поворачивается и испепеляет взглядом Дональда. - Это угроза? - Это равновесие. Я никогда не угрожаю тебе, так как мы находимся на одной стороне, - он начинает ходить по маленькому кабинету, который выглядит едва ли лучше, чем все остальное в этом здании. – Ты лишишься самого дорогого в этой жизни, - продолжает хозяин кабинета свою речь. - О чем ты? – голос Дональда звучит гулко, сердце делает переворот внутри и с уханьем падает вниз. - Что для тебя самое дорогое? – неожиданно близко произносит тот, на самое ухо. – Семья, Дональд, семья. - Не смей, трогать их! – мужчина становится в позу напротив своего собеседника, который оказывается намного ниже. - С ними все будет в порядке, их просто не будет у тебя, - повторяет он под аккомпанемент стенаний и боли, гуляющий по полупустым коридорам ветра. - Я так не думаю, - отвечает упрямо Дональд. - Ты уже ничего не сделаешь, - качает головой его собеседник. – Можешь идти, я просто сказал тебе, чтобы это не стало неожиданностью. - Ты не можешь вмешиваться в мою жизнь и диктовать условия. - Условия диктует судьба, от которой ты отказался. Ноя рад, что маленький Джерард не такой. - Не смей! – Дональд повышает голос. Его глаза горят, а грудь нервно поднимается. - Поздно, Дональд. Неужели ты настолько очерствел, что не чувствуешь собственного сына? Его силу, которая и приблизительно не равна твоей? И он не откажется, а я всегда буду рядом… Воспоминания стираются так, словно мужчина выныривает из толщи воды. Ноги сами приносят его почти к самому входу больницы, но он не делает последних шагов, останавливаясь на некотором расстоянии от здания. Сквозь густые сумерки мерцает красный огонек от сигареты. И звучит тот же глубокий голос, что и пятнадцать лет назад: - Что ты здесь делаешь, Дональд? – и только потом миру показывает себя обладатель голоса. - Добрый вечер, Брайан, - отвечает устало мистер Уэй. – Честно говоря, ожидал тебя встретить здесь. - Ты не открыл мне правды. Я всегда знал это наперед, - Молко подходит ближе к нему, берет его за локоть. – Я же был прав, ты потерял их. Мужчина грустно качает головой. - Но я могу их вернуть. - Ты можешь гордиться Джерардом. Он вырос замечательным человеком. - Я знаю… - Ну, Джерард в силу своего доброго сердца, простил тебя, а с его братом будет сложнее. Он тверже и сильнее, порой мне кажется, что именно он старше. - Я не уверен, что Джи простил, - поломанным голосом говорит Дональд. - Это Джерард, и твоя неуверенность еще раз доказывает, что ты совершенно не знаешь своего сына. - Он скоро освободится? - Не думаю, сложный пациент, боюсь, он будет возиться с ним до утра. - Тогда я приду…позже? – неуверенно спрашивает мужчина, делая шаг назад, снова скрываясь в летней ночи. - Совсем плохо, Дон? – неожиданно нотки заботы проскальзывают в голосе Брайана. - Все в порядке. - Как давно Лии не стало? - Спрашиваешь так, будто не знаешь, - горько усмехается Уэй-старший. - Я не слежу за тобой, - отвечает Молко, затушив сигарету об урну. На подъездной дороге раздается сигнал машины скорой помощи. - Извини, Дональд, мне нужно идти. Кстати, можешь подождать в комнате ожидания для родных. Я скажу Джерарду, что ты здесь. Полагаю, разговор вас ждет не из легких, - кивает Молко и заходит через черный вход в больницу. Мужчина остается стоять, окруженный серыми тенями, которые опять находятся в поле его видения. Как раньше. Их здесь много, но его привлекает и тот свет, куда они уходят. Дональд устало заходит в ярко освещенное помещение, игнорируя суетящихся людей. Он проходит в комнату с нужной табличкой. Помещение здесь залито немного другим светом, более теплым и мягким, который исходит от точечных светильников под голубым потолком. Расставленные по периметру диванчики и полукруглые столики также были небесного цвета. Мужчина подходит к одному из них и устало опускается на мягкую поверхность. POV Gerard - Добрый вечер, - я захожу в палату девочки, которую привезли сегодня. Она не отвечает мне, лежит, отвернувшись к стене. Я бы тоже не отвечал после всего, что ей пришлось пережить. А ей пришлось выдержать самое мерзкое и неприятное, что может случиться в жизни четырнадцатилетнего подростка. Несправедливость. Неверие. Отчаяние. Самую отвратительную грязь, падающую на тебя и не имеющую логического объяснения. Матери, придающие собственных детей в угоду призрачной семейной идиллии. О предательстве можно долго рассуждать, но от этого не изменится его суть. Не зря великий Данте Алигьери поместил предателей в самый страшный круг ада – девятый. Он оставил их – предателей Родины, предателей идеи, предателей родных людей, - вмерзшими в вечные льды, под недремлющим огненным оком иного предателя – падшего ангела света. - Как ты? – я беру стул и подсаживаюсь к ее койке. - Я урод, - отвечает девочка тусклым и безжизненным голосом. - Не говори так, - она проводит рукой по шву, который проходит аккурат через весь висок. - А что я еще могу сказать, если это правда? – вызывающие слова, агрессивное выражение глаз. За всем этим скрывается ее страх, меня она не может одурачить. - Я не знаю, что тебе на это сказать, - правда, не знаю. Ее пугает не шрам, а перспектива снова вернуться в дом, в котором ей не просто не рады, а который грозит ей новыми порциями издевательств и насилия. - Тогда зачем Вы пришли? – девочка поворачивается. - Линда, правильно? – она кивает. – Мне просто хотелось бы помочь тебе, - я протягиваю руку к ее, чтобы проверить догадки. Линда резко одергивает ее, пряча под тонким больничным одеялом. - Прости, я не хотел тебя пугать. Я не стану спрашивать, как давно это началось. Мои слова не изменят уже сделанного, просто хочу помочь тебе. - Вы психолог? - Нет, я педиатр. Понимаю, что во мне ты видишь угрозу, но… - Вы собираетесь ко мне приставать? – насмешливо спрашивает подросток. - Нет, Линда, но я мужчина, а соответственно все свои страхи и агрессию ты переносишь на любого представителя противоположного пола, на меня в частности. - Вы не он, - она усаживается на подушках. - Ты права, Линда. И я действительно очень хочу тебе помочь, - я вглядываюсь в ее глаза, полные подозрения и сомнения. - Так не бывает. Помощь не бывает просто так. - Этими словами ты напоминаешь мне моего друга, который тоже так считал. Но я доказал ему обратное, и тебе докажу, - я улыбаюсь мысли о Фрэнке. Его мысли были примерно такими же. Об отсутствии бескорыстной помощи. Да что не так с этим миром? Почему любое упоминание об искреннем желании протянуть руки и вытащить переворачивается в искаженное понятие поиска выгоды? - Не думаю, что так бывает, - скептически говорит девочка. - Поверь мне, бывает. И не думай о том, о чем думаешь. Смерть не выход, а скорее тупик. Не загоняй себя в него. - Откуда Вы знаете? - Я многое знаю, Линда, - я заглядываю ей в глаза, считывая эмоции и навевая свои собственные соображения. Зрительный контакт длится несколько минут. В палате повисает тишина. Она не гнетет и не давит, она очищает от ненужного негатива, прогоняет тени, нависающие над всей сущностью этого ребенка, чье детство искалечено. И самое страшное, что по вине матери. Невольно вспоминается собственная мать, которая тоже лишила нас с Майки нормального детства из-за своей гордости и ненужных амбиций. Как давно это началось? Почему получилось так, что Линде пришлось скрывать это от самого родного человека? Да потому что мать не поверила бы десятилетнему ребенку в тех словах, что любимый муж домогается ее дочери. Фальшивое счастье и обывательское спокойствие дороже борьбы за правду и за настоящее, неподдельное счастье. - Так не бывает… - тихо шепчет девочка. - Как не бывает, Линда? - Я…я не боюсь Вас. Впервые мне не хочется с криком бежать отсюда и напоследок запустить чем-то тяжелым Вам в голову. - Давно? Она кивает. Да, девочка, я знаю. Просто хочу подтверждения слов, прежде чем обратиться в полицию и социальную службу. - Ты ни с кем прежде не говорила об этом, правда? - А что толку? Мне никто не поверит. Знаете, я не самый честный ребенок на свете. - Ребенок всегда честен и чист, это взрослые пытаются запятнать его своими грехами, полагая, что если закроют глаза, то станет легче. Все проблемы в этом мире из-за безразличия и недоверия друг другу, Линда. - Вы все-таки психолог? - Нет, милая, не психолог. По роду работы сталкиваюсь с этим постоянно. - Мне следует Вам верить, но я не могу. - Я не виню тебя в этом. - Но я постараюсь, - девочка пытается выдавить из себя улыбку. - Сегодня все зашло слишком далеко? - Да, я ударила его вазой, но этому борову хоть бы хны. Он замахнулся на меня осколком, и сами видите, к чему все привело, - ее передергивает. Подросток опять погружается в свои воспоминания. - Не думай об этом. Он ничего не сделал тебе? – излишнее любопытство, Джерард. Осторожно, ты становишься на скользкий путь. - Не в этот раз, - тихо произносит девочка. - Прости, я не хотел бы, чтобы тебе пришлось это вспоминать. - Объясните мне, почему я рассказываю Вам все это? - Ты хочешь доверять мне, тебе необходимо переложить груз боли на кого-то еще. - Странно это… - Нет, это нормально. Люди не могут быть все время один на один со своими проблемами, - поверь мне, девочка. Я знаю, о чем говорю. Сам не раз отталкивал помощь и оставался один. - А что Вы можете сделать? - Посмотрим. Прости, мне нужно сделать обход и сдать смену, я перед уходом к тебе еще загляну, если ты не против. - Я не против. - Отдыхай. Я выхожу из палаты, одолеваемый мыслями, которые роятся в голове, смешиваясь в одну кучу. Какой цвет имеет предательство близкого человека? Оно черное, как ночь без луны и звезд. Или же, наоборот, пестрит всеми яркими красками, как плохая конфета в шуршащей фольге? Или оно больше похоже на румяное яблоко после зимы, сохраняющее свою красивую оболочку, а внутри гнилое. Так и предательство. Обернутое в слои благих намерений, а в середине загнивающее и эгоистичное нутро. Никогда не совершается оно ради того, кто вовлечен в его крепкие путы. Все действия человека эгоистичны, вытекают из желания получить выгоду и комфортно устроиться в жизни. Не верьте тем, кто улыбается широкой улыбкой, но при этом произносит слова, заставляющие тебя сдаваться. Даже в войну люди не любили предателей, штрейкбрехеров. Ведь если они так легко предали одну сторону, то что помешает им предать ту, другую, ради которой они изменили первой? Верно, ничто. Контроль ситуации с Линдой измотал мои силы. Ее сопротивление навеванию воистину было колоссальным. За годы жизни в логове зверя она научилась ставить барьеры. Физическая уязвимость сделал ее неуязвимой морально. Но это до поры, до времени. Любые стены падают, когда приходит предел их прочности. Это неизбежно. Как всегда летящей походкой по коридору движется Брайан. Мне кажется, что он был в моей жизни всегда. И если поначалу Молко пугал меня своей странностью, то теперь я научился доверять ему. Надеюсь, не на свою беду. - Ты-то мне и нужен, - говорит он, пуская ухмылку на свое лицо. - Зачем? У меня еще обход, а потом нужно заглянуть к Линде. - Тебя внизу кое-кто ждет. - Кто? – может быть Фрэнки после работы решил зайти. - Нет, это не Фрэнк, поэтому сотри со своего лица эту дурацкую милую улыбку, извращенец. - И зачем я тебе рассказал? - Потому что я располагающий к хранению секретов человек, - теперь Брайан улыбается без издевки. - Так кто? - Твой отец. И поговори с ним. - Я не звонил ему две недели. Нет, я простил его, правда, но все же. Я запутался и не могу разрубить этот гордиев узел, Бри. - Просто поговори с ним. Судя по его лицу, ему очень нужно это, - Молко хлопает меня по плечу, как бы подталкивая к действию. Но что я скажу ему, или он мне? Я не держу зла на него, я больше зол на них обоих. И на мать, и на отца. За сокрытие правды. За горькую ложь, и вовсе не во благо. Снова человеческий эгоизм и гордыня. Именно ими руководствовалась моя мать. - Где он, Бри? – кричу вдогонку я Молко, который уже почти у поворота коридора. - В комнате ожидания для родственников. Когда волнение и предчувствие охватывают меня, я становлюсь внимательным к мелочам. Стены в нашей больнице приторного персикового цвета. Он слишком бледен для того, чтобы вселять надежду, но слишком ярок для того, чтобы успокаивать. Изобилие металлических ручек и приспособлений призвано быть долговечными, но при этом они производят отталкивающее впечатление. Свет неоновых ламп дневного освещения отлично экономит городскую электроэнергию, но действует угнетающе. Слишком безжизненный и холодный. Сама температура в помещениях. Почему всегда так холодно, если холод пагубно действует на нервную систему человека, вне зависимости от того пациент это или родственники, ожидающие больных? Вот и складывается ощущение, что пребывание в больнице как своеобразный разделитель, индикатор, указывающий на то, что вне ее стен лучше. Стремитесь жить там, побороть болезни, чтобы снова окунуться в яркий мир, полный теплых красок на панельных домах улиц города. Исключение из этого составляет комната ожидания. Пожалуй, ее оформлял и проектировал кто-то другой. Она довольна комфортная и веселая, хотя голубой цвет во всем его многообразии тоже быстро утомляет. Я спускаюсь на лифте на первый этаж, миную стойку регистрации и приемный покой и оказываюсь перед этой комнатой. Легко толкаю дверь от себя и прохожу в нее. Отец бросается мне в глаза сразу же, несмотря на присутствие здесь куда более колоритных фигур, например, дамы в фиолетовой шляпке на голове, кажется, ее внук отравился просроченным йогуртом. Странная она, почему не идет домой или к внуку, а предпочитает ждать здесь? Или тот парень, младший брат которого сейчас на операции, а родители заняты на работе. По всей видимости, работа им дороже собственного сына. Отец сидит на диванчике у окна с отсутствующим взглядом. Я ощущаю его сомнения и подавленность, какой-то необъяснимой плотной паутиной. Она не давит, но мешает. - Привет, пап, - тихо здороваюсь я. - Джерард? – он тут же встает с диванчика и подает мне руку. Я пожимаю ее. Дрожь и влажная кожа, что-то нервирует его. Предстоящий разговор со мной? Я смотрю в его глаза, вспоминая те недолгие годы при ясной памяти счастья. А все могло быть иначе. - Ты хотел поговорить? - Да, Джи-Джи, - говорит он, неловко улыбаясь. - Пап, мне двадцать пять лет, не находишь, что «Джи-Джи» уже вряд ли подходит мне, - после этих слов становится так легко. Отпускаешь себя. - Я много потерял, Джерард. Прекрасно понимаю, что ничего не вернуть, но хотя бы можно наверстать. Или попытаться. Правда, Джи? - Конечно, папа. Так о чем ты хотел поговорить? - О тебе…и обо мне. Что-то в его словах заставляет меня опять чувствовать дискомфорт. Пока это только сродни легкой спичке, которая тлеет на ветру, но предчувствие редко обманывает меня. - Понимаешь, Джи…я все знаю о тебе, более того…не знаю, как сказать, в некотором роде, - он начинает нервно заламывать руки и мерить комнату шагами. Мне не нужно слов, все, о чем он думает, но не договаривает, ясно мне. Я вижу это…и тоже не знаю, что сказать… Мой мир снова раскалывается напополам. В очередной раз небо разваливается на серые куски и падает на меня. Предательство? Пожалуй…только ему нет объяснения. Он всю жизнь знает, кто я! И только сейчас решается рассказать правду? Почему? Когда я только начинаю отпускать всю боль и вижу рассвет во всех его красках. А он хоть представлял себе через что я прошел, прежде чем научился контролировать и принимать свой дар? Но он…он же мог помочь мне, потому что понимал лучше всех. Хотя, отец предпочел отказаться от него в угоду нормальной жизни, которой у меня никогда не будет. - Джерард, не молчи? - Прости, но мне нечего тебе сказать…на этот раз нечего, - я разворачиваюсь и ухожу, ощущая его тяжелый взгляд каждой клеткой организма. Остаток вечера проходит, как в дурмане. Внутри такое смешение эмоций, я даже не знаю – мои ли они? Я отпускаю себя, убираю ногу с тормозов, поэтому бешеный поток всего того, чем пропитан воздух больницы, несется на меня, как горный поток с селями. Смесь грязи, камней, глины в образе человеческих чувств. Кажется, Линда зовет меня. Но я не слышу ее. Мое сознание выключено, а тело поддается инстинктам и поэтому передвигается в пространстве, подобно роботу. - Доктор Уэй, - касание к руке немного отрезвляет меня. – Вы в порядке? Девочка смотрит на меня испуганно и тут же убирает руку. До чего я довел ребенка со страхом прикосновений? И всему виной мой эгоизм. Я упиваюсь страданиями, когда другим намного хуже. Мерзко и противно от самого себя. - Да, Линда. Я в норме, - ложь. Ты лжец, Джерард. - Вы зайдете ко мне завтра? - Да, Линда, конечно. Отдыхай. - До завтра. Закрывается дверь больницы. Открывается дверь моего подъезда. Промежуток между этим как в агонии. Жалость к себе – самое омерзительное чувство, но я поддаюсь ему. Задавая в сотый раз вопросы: отчего у меня в жизни столько испытаний? И кто мне даст ответ на эти вопросы, как смола облепляющие мой разум? Еще одна дверь. Квартиры. Убежища от всего мира. Громкий хлопок заставляет Фрэнка выйти в коридор. По его лицу пробегает тень непонимания. Да я сам себя не понимаю, Фрэнки. - Джи, что-то случилось? – мальчик подходит ко мне, беря мои руки в свои теплые ладони. - Помоги мне, Фрэнки, - невнятно бормочу я, опускаясь по стене, утягивая его за собой.