Слезы Ангела

I am with you I will carry you through it all I won't leave you, I will catch you Red - Not Alone

POV Brian В пятницу вечером в больницу доставляют мальчика с сильным кровотечением. Он попал в драку, кажется. И я молил Бога о том, чтобы Джерард уже успел сдать смену и отправиться домой. И я снова остался в немилости. Гребаный Уэй не ушел. Я понимаю это по тому, как он проносится мимо меня, на ходу надевая халат, который, наверное, он уже успел снять. - Господи, за что! Ты же знаешь, что он будет делать! В ущерб себе. Но мои причитания никому не помогут, поэтому все, что я могу сделать, – это направиться вслед за ним в операционную. Хочется крикнуть: «Не пускайте этого самоотверженного идиота к мальчику!», но кто меня слушать будет. - Кто его так? – спрашивает Джерард. И где его боязнь крови, куда только девается, когда ситуация находится на критической грани. - Драка, ножом подрезали под ребро, - говорит дежурный хирург усталым тоном. Джерард только кивает и переводит свой взгляд на меня. - Будешь ассистировать? - А ты? - Что я? Я оперировать буду, - и уже тише, в самое ухо. – Посмотри на Клеменса, у него руки дрожат от выпитого за смену, - теперь злобно шипит Уэй. И я понимаю его, как никто другой. Когда сам Джи вкладывает всю свою душу и силы в лечение и спасение детей, другие - наподобие этого хирурга. - Хорошо. - Доктор Клеменс, оперировать буду я, - жестко говорит Джерард, старый хирург смотрит на него с некой долей презрения, старый дурак. - Как скажете, только в обморок не упадите, доктор Уэй, - на этих словах он выходит, гадко ухмыляясь. Джерард быстро моет руки, надевая перчатки, и уходит из предоперационной комнаты в саму операционную. Я делаю то же самое. На холодном столе под ярким неоновым светом лампы лежит бледный мальчик с кислородной маской и промокшим насквозь от крови бинтом под левым ребром. Я чувствую, как сменяются эмоции Джерарда. Теперь им овладевает страх и сомнения. Я незаметно подхожу к нему, поправляю маску и тихо шепчу на ухо: - Ты сможешь, главное не натвори глупостей, - хотя я прекрасно понимаю, что он их наделает. Не сможет иначе. Последующие полчаса наполнены тяжелым молчанием, изредка нарушаемым голосом Джерарда и тихим писком кардиомонитора. Неожиданно сердечный ритм сбивается, и аппарат показывает падение давления и сердечного ритма. - Черт, - ругается Уэй, что остро режет мне по ушам, но я молчу. Сейчас ему не до нотаций по морали употребления потусторонних слов. - Внутреннее кровотечение, Кэрол, отсасыватель крови быстро, - молоденькая медсестра кидается к аппарату, а я в этот момент наблюдаю за полной остановкой сердца мальчика. - Зараза, - вырывается у меня быстрее, чем я успеваю подумать. - Дефибриллятор, адреналин 5 кубов, - голос Джерарда срывается. И пока медсестра удаляет кровь из раны, я делаю инъекцию адреналина. Сам Уэй вмиг настраивает дефибриллятор на нужную мощность. Дальнейшие несколько минут пролетают со стремительной скоростью наших слаженных действий, когда Джерард с облегчением выдыхает, смотря на молниевидную зеленую линию. В суматохе спасения жизни ребенка, я не замечаю, что обе руки Джерарда находятся над раной, которую он собирается аккуратно зашивать, но самое ужасное в том, что с каждым прикосновением его пальцев, даже в перчатках, рана становится все меньше и меньше, и не только из-за шелковых хирургических нитей. Благо медсестра Кэрол этого не замечает, в отличие от меня. А мной овладевает жгучее желание закричать на этого «целителя», не знающего всей своей силы и так неразумно пользующегося ими. Когда все закончено, а мальчика переводят в реанимацию - хотя она вряд ли ему понадобится - мы выходим с Джерардом на свежий воздух. Он устало прислоняется к стене, закуривая длинную тонкую сигарету с ароматом ментола. Я поражаюсь, как он до сих пор не потерял сознание. Значит, он становится сильнее, что не может меня не радовать. - Ты как? - Вообще-то очень плохо. Парень чуть не умер. Это было бы моей виной, - Джерард закрывает глаза, его дыхание тяжелое и прерывистое. Он медленно опускается по стене, присаживаясь на корточки. – Слишком много смертей, - невнятно бормочет Джерард и отключается. Собственно то, что я и подозревал. Я наклоняюсь к нему, бледность разлилась по его лицу, дыхание по-прежнему сбито. - Джи, ты слышишь меня? – он, кажется, делает усилия, чтобы приоткрыть глаза. Из больницы выходит медсестра, которая чаще всего работает с Уэем – Мария, я зову ее на помощь. Полноватая приятная женщина в секунду подбегает к нам и начинает причитать. - Господи, что с ним? – всплескивает она руками. - Переутомление. - Не бережет он себя, - вырывается из ее рта. И она даже не подозревает, как права. Самоотверженность – одно из качеств, которым обладает Джерард, именно оно и делает его особенным среди сотни других людей, также обладающим даром. Его отец оказался куда более эгоистичным, чем сам Джерард. Ему присущи такие качества, как отзывчивость, доброта. – Нужно позвать кого-нибудь, чтобы перенести его, - говорит она, а я молча киваю. Что есть самоотверженность? Желание ли это творить добрые дела, но откуда оно берет свои истоки? Так ли все прозрачно, как кажется? Человек совершает самоотверженные поступки по сути своей или им движет сила извне? Совершает он их по воле случая или осознанно принимает такое решение, неважно. Важна другая сторона, что сокрыта от глаз и покоится в глубинах души. Самоотверженность как проявление внутренней сущности человеколюбия или как честолюбивые оправдания гордыни и жажды признания, влечения к одобрению и славе. Я не дам ответов на все вопросы, но в случае с Джерардом я знаю точный ответ на свой вопрос. Этим странноватым парнем никогда не движет желание признания и восторженных откликов в его сторону. Все, что делает он, продиктовано его внутренней сущностью – чистой и не запятнанной оттенком кровавой гордыни. Знаете, многие совершают такие поступки из-за мнимого желания казаться лучше, не попасть в ад или очистить свою совесть, оправдаться перед самим собой. У датского философа Сёрена Кьеркегора есть прото-экзистенциалистский трактат о трепете и страхе. В центре внимания автора — вопрос о вере в Бога и её возможности в современных условиях. В качестве основы мыслитель обращается к ветхозаветной повести об Аврааме и его любимом сыне Исааке (Быт. 22:1-19). Парадоксальную сущность веры Кьеркегор вскрывает через размышления по поводу чуда спасения Исаака и самоотверженности Авраама. Название трактата взято из Библии, эти слова встречаются несколько раз. В посланиях апостола Павла говорится: «и был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете» (1Кор. 2:3); «со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Флп. 2:12); «и столь ужасно было это видение, что и Моисей сказал: я в страхе и трепете» (Евр. 12:21). Кьеркегор признаёт, вслед за Кантом, что с этической точки зрения жертвоприношение сына было бы просто убийством. Но Авраам, по Кьеркегору, «перешагивает через всё этическое, и вне его он обретает более высокую цель, в отношении к которой он и устраняет этическое». Кьеркегор говорит о «телеологическом упразднении этического», возможном для человека, живущего религиозной жизнью (в противоположность людям, живущим, по терминологии Кьеркегора, эстетически или этически). «Парадокс веры таков: единичный индивид выше, чем всеобщее» (то есть всеобщие моральные нормы); «существует абсолютный долг перед Богом», по сравнению с которым «этическое оказывается сведенным к относительному». Авраам — «рыцарь веры», верующий «силой абсурда». При этом его вера не является верой в то, что Бог отменит своё приказание, или верой в будущую жизнь: Авраам собирался совершить жертвоприношение и при этом «верил в противоречие» — в то, что он «состарится на этой земле, почитаемый своим народом, благословенный в своем роде, незабвенный в Исааке — любимейшем в его жизни». В «Страхе и трепете» Кьеркегор подспудно спорит с тезисом Гегеля о том, что человеческие представления о добром и справедливом предопределяются традициями и нормами соответствующего общества. На примере Авраама он демонстрирует, что для подлинно верующего человека высшей нормой становятся не правила и обычаи его сородичей, а диктат высшего, божественного порядка — вера, которую окружающие его люди этического или эстетического типов могут воспринимать, как нечто абсурдное. Вот и получается, что большинство поступков, совершаемых людьми всего лишь оправдание надежд общества и собственного страха. И трепета перед неопознанной силой. Кьеркегор противопоставляет «рыцаря веры» «трагическому герою», который, в конечном счете, не выходит из рамок этического, хотя бы в его действиях, на первый взгляд, и было нечто подобное поступку Авраама. Так, в качестве примера, рассматривается сюжет трагедии Еврипида «Ифигения в Авлиде», в которой Агамемнон вынужден принести свою дочь Ифигению в жертву богам, или библейский персонаж Иеффай, который тоже по обету приносит дочь в жертву. Такой трагический герой может вызвать сочувствие или даже восхищение, но рыцарь веры находится в экзистенциальном одиночестве, потому что он не мог бы рационально объяснить свои действия — «его никто не может понять». Кьеркегор указывает, что, например, Иеффай исполняет обет после победы над иноплеменниками; но смерть Исаака, напротив, никому не принесла бы пользы. Таким образом, Авраам был поставлен в ситуацию, когда от него требовалось «верить силой абсурда», и он выдержал это испытание. Мои размышления прерываются судорожным вздохом Марии, которая вернулась с двумя санитарами и носилками для парня. Все это время я просто сидел рядом с ним, держа прохладную руку в своей, укрепляясь в сомнениях и поддерживая веру в то, что с ним все будет в порядке. Все будет в порядке, и зря мое видение темных туч на восточном крае небосвода омрачает картину. А может быть, и не зря. POV Frank Я просыпаюсь посреди ночи с криком. Омерзительное ощущение чужой горячей крови на моих руках, стальной привкус во рту и отвратный шепот в ушах: «Это все ты, не хочешь продолжить?» Я встаю с кровати и подхожу к открытому окну. На востоке уже алеет полоска. Ее цвет мне напоминает лужи крови из сна, я в ужасе отхожу от него, закрывая глаза и пытаясь успокоиться. Мне нужно мое постоянное успокоительное – Джерард. Скорее всего, он вчера вернулся очень поздно и не стал меня будить, у Майки тоже ночная смена в морге, он звонил и говорил, что будет помогать судмедэксперту в каком-то деле. Я иду по коридору к комнате Джи, тихонько открываю дверь. Но его не оказывается там. Только заправленная постель. Что это значит? Наверное, у него тоже какое-то неотложное дело, раз он не пришел. Поток грусти и страха охватывает меня. Одна часть мозга понимает, что это всего лишь реалистичные сны, а вторая… Вторая трусит и дрожит, как осиновый лист на ветру. Прохожу в кухню с твердым решением заварить себе кофе, потому что спать я уже не собираюсь. Чтобы прогнать навязчивые голоса из своей головы, включаю телевизор. Фоновый шум заглушает мысли, а методичные действия возвращают в реальность, но омерзение к самому себе растет с каждым таким сном. Неожиданный звон битого стекла – это чашка выпадает из моих рук, когда зрение впивается в сюжет ночных новостей, в котором показывают убитого парня. И самое страшное, что в своем сне я убивал этого парня. С особой жестокостью терзал его шею острым лезвием ножа, впитывая в себя его страх, питающий меня, окрыляющий и дарящий ощущение свободы, к которому я так стремлюсь. И снова шепот. Нет, крик. Предсмертный крик парня, которого я убиваю. Ледяная рука страха подбирается к моему горлу и сжимает его. Я хочу закричать от этого ощущения своей полной беспомощности перед лицом неясного и темного силуэта, который, будто выделяется из тонких черных нитей воздуха. - Тебе лучше перестать сопротивляться. Или ты хочешь еще смертей? – пустые глаза, словно две пропасти, смотрят на меня. Мое тело начинает бить крупная дрожь. - Отпусти, - хриплю я, но его хватка становится только сильнее. - Не глупи, мне будет жаль тебя убивать, мальчик, ибо у меня на тебя совершенно другие планы, - его глаза на миг озаряются пламенем, а я чувствую, как подкашиваются мои колени, и снова тьма. POV Gerard Открываю глаза от того, что яркое солнце бьет лучами по лицу. Кто-то легонько держит меня за руку. Фокусирую свой взгляд и вижу Майки с перепуганным взглядом и страхом, который заполняет его сознание. Глупый, все хорошо. - Джи… - тихо шепчет он. - Привет, - я улыбаюсь. - Ты так нас напугал, - Майки поначалу смотрит на меня, потом вдруг резко отводит взгляд, и я понимаю, что что-то случилось еще, а не только мой голодный энергетический обморок. - Все хорошо, ты же понимаешь. - Да, ты так и не научился контролировать это, - еще тише произносит он. - И вряд ли научусь. Понимаешь, в такие минуты не думаешь, что-то изнутри движет тобой. Я физически ощущаю передачу энергии. Но, скажи мне, Майки, тебя пугает что-то другое, - я заглядываю в его глаза – в них испуг. - Джи, прости. - За что, Майк? - Фрэнк… он пропал.