Месть сладка

— Думаете, он ей скажет? — спросил Блейз у двух женщин, стоявших спиной к окну и пристально вглядывающихся в широкую серебряную чашу с водой. Светловолосая девушка подняла голову. На её лице, испещренном бледными шрамами — напоминанием о когтях оборотня, — сверкнул лукавый огонек. Она одарила Забини загадочной, слегка безумной улыбкой. Усмехнувшись, она отбросила с лица выбившуюся золотистую прядь: — Если Драко сам не передумает, Грейнджер никогда не узнает истинной причины. В конце концов, она решит, что он просто окончательно сошел с ума, а его предложение — лишь изощренная слизеринская шутка. Девушка обогнула заставленный сушеными травами стол и подошла ближе: — Блейз... Забини даже не потрудился взглянуть на нее, продолжая буравить взглядом стену. — Лаванда. Браун фыркнула и с привычной грацией уселась на широкий подлокотник его кресла, перекинув тяжелую косу через плечо. Её ладонь легла на плечо Блейза, стиснув его с непривычной, почти мужской силой — последствия измененной волчьей крови давали о себе знать. Блейз остался неподвижен, и Лаванда от волнения слегка сжала губы: — Мы предвидели это, Забини. Если он продолжит игру... Блейз наконец повернул голову, и его темные глаза сердито сузились: — Если две выскочки из Гриффиндора, возомнившие себя сивиллами, смотрят в лужу заговоренной грязи, это еще не означает... — Не смей недооценивать прорицание, Забини! — резко прервала его Парвати Патил, стоявшая у камина. — Ты сам пришел в наш салон. Ты сам рассказал нам, что случилось с Малфоем в Министерстве после твоего лишь упоминания о ней. А сейчас... сейчас ты видишь результаты. Ухмыляясь, Парвати плавно провела ладонью над водной гладью чаши, заставляя картинку внутри подернуться дымкой. Блейз болезненно поморщился: — Но ведь всё было в порядке. Пока мы жили в Италии, он и не вспоминал о ней. Всё пошло прахом, когда вступил в силу этот дурацкий министерский закон. Если бы мы только остались в Риме... Лаванда резко вскинула руку, останавливая его на полуслове: — «Если бы» не считается в магии предсказаний, Блейз. Бессмысленно сотрясать воздух, когда колесо судьбы уже запущено. Забини опустил голову, угрюмо уставившись в пол. Глупо было думать, что от прошлого можно сбежать. Философы могут сколько угодно рассуждать о свободе воли, но в конечном итоге аристократы всегда оказываются заложниками древней магии и долга. — Почему Драко? — глухо спросил Блейз, и в его голосе впервые прорезалась искренняя горечь за друга. — Почему именно Грейнджер? Почему не любая другая чистокровная дура? Мерлин, Драко за эти годы настрадался выше крыши на министерских судах. Он заслуживает того, чтобы хотя бы дышать спокойно. Заслуживает женщину, которая будет любить его, а не ненавидеть за метку на руке. — Гермиона будет, — тихо, но абсолютно убежденно произнесла Лаванда. Блейз скептически выгнул бровь: — Грейнджер? Да она скорее изощренно превратит его жизнь в филиал ада на земле. Лаванда пожала плечами: — Не думаю, что Малфой — тот человек, который не сможет постоять за себя. Слизеринский принц найдет, чем ответить. Забини замолчал, пытаясь всем своим видом показать, насколько абсурдными ему кажутся их гриффиндорские фантазии. Лаванда проигнорировала его скепсис. Её глаза на мгновение подернулись белесой пеленой, словно она уловила ускользающий образ из грядущего, а затем она мягко улыбнулась Парвати: — В конце концов всё сложится правильно. Обязательно сложится. Хотя их путь будет чертовски темным... Салоны красоты и лавки прорицаний Патил и Браун в Косом переулке пользовались спросом именно за такие туманные формулировки. Блейз скрестил руки на груди и пренебрежительно хмыкнул: — Вы же сами твердили, что будущего не существует в фиксированном виде? Что есть сотни дорог к одной точке? А теперь заявляете, что всё будет хорошо? Оба гриффиндорки синхронно пожали плечами. — Интуиция, — ответила Парвати, зеркально скопировав позу Блейза. Забини пристально посмотрел на них, его губы вытянулись в тонкую линию. Не говоря больше ни слова, он резко поднялся и направился к выходу из салона. Но прежде чем его пальцы коснулись дверной ручки, Парвати окликнула его: — Не торопись, Блейз. У тебя ведь остался еще один вопрос. Тот, который по-настоящему тебя пугает. Забини неуверенно замер на пороге, а затем медленно обернулся: — Сны Драко. Тот сицилийский колдун, у которого мы заказывали артефакты защиты... Не мог ли он проклясть Малфоя этими видениями? Парвати посмотрела на него с неожиданной, почти материнской мягкостью: — Сны — это не чужое творение, Блейз. Их не может прислать враг. Настоящие, пронизывающие до костей сны может создать лишь сам сновидец, когда его магия ищет якорь. *** — Ты был прав, — буркнул Блейз, нагоняя друга. Драко с ленивым интересом взглянул на него, подклыкивая хлыстом по голенищу дорогого кожаного сапога. — Да? И что же поведали наши министерские сивиллы? — «Сны — это не чужое творение, Блейз; их может создать лишь сам сновидец», — тонким, манерным голосом передразнил Забини Парвати Патил. Драко лишь усмехнулся, продолжая плавно гладить черную, как антрацит, гриву великолепного арабского скакуна. Лорд Малфой сидел в седле идеально — конный спорт стал его новой страстью сразу после возвращения в Уилтшир. Эту лошадь он купил за бешеные галеоны всего пару дней назад. — Так я и знал. Маленькие гриффиндорские сучки, только воду мутят, — хладнокровно резюмировал Драко. — Они дали хоть какой-то дельный совет, который я могу использовать? Блейз неопределенно дернул плечом, пытаясь удержать равновесие в седле своей каурой кобылы. Забини, в отличие от Малфоя, верхом ездить не умел и сейчас проклинал всё на свете. — Они сказали, что ты должен ей всё рассказать. Честно. Драко внезапно оглушительно, искренне рассмеялся. От этого звука Блейз вздрогнул. Малфой резко пришпорил жеребца, пуская его в плавный, стремительный галоп, и умчался вперед по бескрайним зеленым лугам Уилтшира, оставив ошарашенного друга глотать пыль позади. — Я не думаю, что это хорошая затея! — крикнул Блейз, когда Драко наконец сжалился, натянул поводья и развернул своего обсидианового гиганта обратно. — А почему нет? — ухмыльнулся Драко, подъезжая вплотную. Его глаза азартно блестели. — Ты слышал, что сказали Патил и Браун. Или ты думаешь, я намеренно хочу сделать себя несчастным? — Ты слышишь меня вообще? — раздраженно воскликнул Блейз, хватаясь за луку седла. — По-твоему, ты один страдал от этих чертовых пророческих видений все эти годы в Италии? — О, да. Ты всегда ходил с таким лицом, будто у тебя отобрали любимую игрушку. — Твои дикие, неконтролируемые сны, Малфой, — зло отрезал Блейз, — делали тебя невыносимым ублюдком по утрам! Вся магия в доме искрила, а мне приходилось часами уклоняться от твоих бладжеров на тренировочном поле, просто чтобы ты спустил пар! На лице Драко не отразилось ни капли раскаяния. Он лишь мрачно, хищно улыбнулся. Забини вздохнул и, прищурившись, спросил: — Так какой твой план? Ты собираешься отправить нашей чопорной, правильной Грейнджер парочку своих... грязных ментальных картинок? Тебе не кажется, что это немного неэтично по отношению к Героине Войны? — На лице Блейза расплылась озорная слизеринская улыбка. — Нужна помощь с трансмиссией заклинания? Драко обнажил в ухмылке белые зубы: — Не нужно, Блейз. Я уже обо всём позаботился. Пергамент доставлен. *** В съемной лондонской квартире Гермионы было непривычно, пугающе пусто. Странное смешение маггловской техники вроде тостера и чисто волшебных артефактов встречало её глухим, давящим молчанием. Это так разительно отличалось от привычного, шумного и теплого хаоса Норы, где всегда пахло пирогами Молли и звенел смех. Но Норы больше нет. И семьи Уизли в её жизни больше нет. Она скорее добровольно закроется в Азкабане, чем вернется к Рону. Безысходность накрыла её с головой, тяжелая и липкая. Тихо заперев за собой дверь, Гермиона сбросила туфли и обессиленно сползла спиной по стене прямо на пол. Она закрыла лицо руками, прячась от яркого, раздражающе веселого полуденного солнца, пробивавшегося сквозь окна. Спустя несколько минут она заставила себя подняться и пройти на кухню. Первое, на что наткнулся её взгляд — стопка министерских папок с анкетами потенциальных мужей. Внезапная вспышка ярости заставила её одним махом смахнуть весь этот бумажный хлам со стола. Папки с шелестом разлетелись по полу. Ну неужели это преступление — хотеть мужа, которого она могла бы хотя бы уважать, если уж любви ей не суждено испытать? Ни один кандидат не подходил под её жесткие критерии. Если волшебник писал о себе мало, Гермиона видела в этом подвох и скрытые пороги; если расписывал достоинства в красках — считала его самовлюбленным павлином. Золотой середины не существовало. Гермиона жалобно, прерывисто всхлипнула, утыкаясь лицом в ладони. Она ведь вообще не хотела этого замужества! Она не любила ни одного из этих мужчин... Потому что все фибры её существа, вся её глупая, слепая преданность по-прежнему принадлежали Рональду Уизли. Она любила его так долго, что её хогвартские воспоминания намертво переплелись с его рыжей макушкой и веснушками. Рон был константой её жизни. Человеком, чей путь был настолько вшит в её собственный, что мысль о расставании казалась ей ментальной ампутацией. Когда они только начали встречаться после войны, всё было так правильно. Рон казался нежным, заботливым, он заставлял её — вечную заучку с копной непослушных волос — чувствовать себя красивой. Чувствовать себя женщиной. Гермиона подняла взгляд и посмотрела на глянцевую металлическую поверхность тостера. В ней, словно в кривом зеркале, отразилось её осунувшееся лицо и взлохмаченные кудри. Она коснулась пальцами холодного металла и тут же резко отдернула руку, словно обжегшись. Мерлин, она ведь была так счастлива! Она готовилась стать идеальной женой, подарить ему всю себя, всю ту абсолютную, выстраданную на войне верность, которой Рональд Уизли, как оказалось, никогда не был достоин. Её лицо мгновенно потемнело. Воспоминания, которые она пыталась заблокировать, хлынули в сознание ядовитым потоком. Она снова видела эту сцену. Ошибившись каминной сетью, она вернулась в их квартиру раньше времени и застала его. Рон — её Рон — был на их общем кожаном диване с какой-то смазливой блондинкой из группы поддержки «Пушек Педдл». Самым ужасным было не то, что он изменял. Самым страшным был этот момент, когда Рон повернул голову, встретился с Гермионой взглядом... и вместо того, чтобы в ужасе отпрянуть, от шока и паники просто жалко, судорожно замер, глупо ловя ртом воздух, пока блондинка под ним победно, ядовито улыбалась прямо Гермионе в лицо. Этот позор, эта трусливая, жалкая неспособность Рона даже объясниться, его глупый вид — всё это вывернуло её наизнанку. — УБЛЮДОК! — в ярости крикнула Гермиона в пустоту пустой кухни. — ЧЕРТ БЫ ТЕБЯ ПОБРАЛ! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! Злые, горячие слезы обожгли щеки. Какая же она была дура! Всё ведь началось сразу после его первых крупных побед в квиддиче. Рон наконец выбрался из тени Гарри, получил долгожданную славу, и внимание фанаток вскружило ему его неокрепший лавры. А она, дура, верила, что «дополнительные тренировки» и «вечеринки с командой до утра» — это просто издержки профессионального спорта. Она сознательно душила в себе любые подозрения. И вот итог. Лжец. Предатель. Трусливый черствый подонок. Гермиона резко поднялась со скамьи и грубо вытерла слезы рукавом домашней кофты, едва не расцарапав нежную кожу. Хватит. Она больше никогда не позволит сделать из себя жертву. Она отомстит ему. И лучшая месть — показать Уизли, кого он потерял и кого никогда не заслуживал. Решительно шмыгнув носом, Гермиона наклонилась и подняла с пола первую попавшуюся папку из тех, что прислало Министерство. На первой странице красовалась колдовская фотография. Платиновые волосы. Высокие скулы. Опасный взгляд. Малфой. Гермиона недоверчиво хмыкнула. О чем этот придурок думал, подавая на неё прошение? Неужели годы изгнания в Италии полностью лишили его остатков разума? От ярого пожирательского нацизма до брака с маглорожденной? Она вспомнила их вчерашний инцидент в книжной лавке. Это сложно было назвать дискуссией. Малфой буквально зажал её в углу, заблокировав своим высоким телом любые пути к отступлению. От его близости всё внутри Гермионы переворачивалось. Он утверждал, что она станет его женой, а она в ответ шипела, что скорее скормит себя гиппогрифу. Драко лишь тихо, опасно рассмеялся, проигнорировав её гнев. Он сделал шаг вперед, почти касаясь носом изгиба её шеи, и глубоко вздохнул, обжигая кожу горячим дыханием с ароматом хвои и бергамота. К счастью, тогда в проходе появился мистер Уилкокс, и Гермиона, воспользовавшись моментом, схватила вещи и аппарировала прямо из магазина, оставив упавшую книгу на ковре. Её так трясло от непонятного, пугающего возбуждения и страха, что она сначала материализовалась на какой-то пустой поляне, долго и истерично смеясь, прежде чем смогла восстановить дыхание и вернуться домой. Громкое, властное уханье вырвало её из воспоминаний. Гермиона вздрогнула. На подоконнике открытого кухонного окна сидел великолепный, огромный угольно-черный филин. Его проницательные янтарные глаза смотрели на нее с истинно малфоевским превосходством. Птица гордо вытянула лапку, к которой шелковой зеленой лентой был привязан плотный свиток пергамента. Поколебавшись, Гермиона медленно подошла ближе. Филин не шелохнулся, демонстрируя идеальную выучку. Вздохнув, она аккуратно развязала ленту. Стоило свитку оказаться в её руках, как птица мощно взмахнула крыльями и растворилась в небе, не дожидаясь ни угощения, ни ответа. На пергаменте красовалась тяжелая изумрудная печать с узором из переплетенных змей и спиралей. Дрожащими пальцами Гермиона надломила воск и развернула плотную бумагу. Строчки были выведены безупречным каллиграфическим почерком, который буквально источал древнюю, темную эстетику. «Гермиона, Я посылаю это письмо, дабы прояснить мотивы своего столь внезапного ходатайства. Вполне логично, что ты сочтешь это откровение безумием, учитывая наше хогвартское прошлое. Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять: я не предлагаю тебе вечную любовь и верность до гроба. Я предлагаю сделку, которая в твоем нынешнем, весьма щекотливом положении является самым выгодным вариантом. Мне известно о твоем... грязном разрыве со "звездой" квиддича. Мы можем помочь друг другу, Грейнджер. В конце концов, в браке вовсе не обязательно соблюдать абсолютно все обязательства верности... Но Уизли об этом знать не обязательно. С уважением, Драко Малфой». Гермиона ошеломленно перечитала письмо дважды. «Помочь друг другу»? «Не обязательно соблюдать верность»? Это что, намек на фиктивный брак с возможностью вести свободную жизнь? — Мерзавец, — выдохнула она, но злости почему-то не было. Малфой действовал как истинный слизеринец — цинично, прагматично и расчетливо. Но принимать его правила игры она не собиралась. Гермиона решительно подошла к мусорному ведру и швырнула туда пергамент. Но в самый последний момент край плотной, жесткой бумаги мазнул её по указательному пальцу. — Черт! — зашипела она от резкой боли. Она поднесла палец к губам, слизывая каплю крови из неожиданно глубокого пореза. На секунду ей показалось, что на языке остался странный, едва заметный сладковато-пряный привкус, но она списала это на шорох мыслей. Малфой — это всегда проблемы. Даже его письма приносят ей кровь. Выхватив палочку, она залечила порез негромким заклинанием и приказала себе навсегда выбросить этого платинового подонка из головы. *** Джинни Уизли полулежала, оперевшись спиной о безвкусное кожаное изголовье кровати, и медленно выпускала изо рта густую струю сигаретного дыма. Сквозь полуопущенные веки она лениво наблюдала за мужчиной, сидевшим на краю постели. Рыжеволосая колдунья грациозно поднялась, позволяя простыне соскользнуть на пол и полностью обнажая свое подтянутое, красивое тело. Однако в следующее мгновение её черты исказила гримаса жгучего раздражения. Мужчина остался абсолютно равнодушен к её наготе. Он безучастно, мертвым взглядом смотрел на облупившуюся грязно-белую стену дешевого мотеля на окраине Лондона. За окном сгущались сумерки, окрашивая комнату в багровые тона, но Дмитрия Долохова не трогала ни красота вечера, ни стоявшая перед ним чистокровная ведьма. Джиневра Уизли не привыкла, чтобы её игнорировали. С её огненными волосами и фигурой охотницы она привыкла повелевать вниманием мужчин. А этот... казался сделанным из камня. Глубоко затянувшись маггловской сигаретой, которую она пристрастилась курить в последнее время, Джинни наклонилась вперед и выдохнула плотный дым прямо ему в лицо. Она коротко рассмеялась, когда Дмитрий наконец соизволил повернуть к ней голову. Его угрюмый, резкий профиль не отличался классической красотой, но в нем была опасная, порочная сила. Дмитрий Долохов остался последним выжившим представителем своего темного рода после того, как все основные ветви их семьи были уничтожены Авроратом во время войны. Всё колоссальное, уцелевшее богатство Долоховых перешло к нему. Дмитрий не питал иллюзий и не держал обиды на «Светлую сторону» — в конце концов, именно благодаря их зачисткам он превратился из нищего дальнего родственника в одного из самых богатых холостяков Англии. Его колкие, бледно-зеленые глаза медленно, с явным оттенком цинизма скользнули по изгибам обнаженной Джинни. На его губах появилась презрительная усмешка. Он прекрасно видел этот хищный, алчный блеск в её глазах. Еще одна расчетливая маленькая авантюристка из обедневшего семейства. Джинни была похожа на наливное красное яблоко — идеальное снаружи, но скрывающее внутри гниль и червей тщеславия. Но Дмитрию было плевать на её душевные качества. Он не искал в женщинах глубины. Ему нужна была эффектная, порочная кукла, которую не стыдно показать высшему свету, чтобы утереть нос тем аристократам, кто до сих пор считал его «недостойным обрубком» рода Долоховых. Уизли подходила на эту роль идеально — глупая, амбициозная и легко поддающаяся манипуляциям. Дмитрий загадочно улыбнулся. Его рука молниеносно взметнулась вверх, намертво перехватив запястье Джинни и вынуждая её выпустить сигарету. Одним мощным движением он повалил её обратно на матрас, нависая сверху и полностью подавляя своим весом, даже не обратив внимания на то, что её лопатка прижалась к тлеющему на простыне окурку. Джинни вскрикнула от неожиданной вспышки боли, попыталась дернуться, но тут же ответила на его агрессивный, жестокий поцелуй, обвивая руками его шею. Это был её тип мужчин. Мужчины, у которых есть власть, сила и, главное, полные сейфы золота. Ради этого она могла стерпеть любую боль. «Подожди немного, Гермиона, — злорадно подумала Джинни, задыхаясь под тяжелым телом Долохова. — Скоро ты очень сильно удивишься, узнав, КТО станет моей новой семьей...» *** Желание. Глубокое, ненасытное, граничащее с безумием. Оно прожигало Гермиону насквозь изнутри, превращая кровь в жидкий огонь. Внезапный порыв ледяного ветра, ударивший в лицо, заставил её болезненно поежиться, но не остудил этот внутренний жар. Она открыла глаза в полумраке сна. Вокруг расстилался жуткий, сюрреалистичный пейзаж: острые, черные скалы, выступающие из земли подобно клыкам чудовища, и беспросветная, клубящаяся тьма впереди. Ощущение было призрачным, но пугающе реальным. Кто-то звал её из этой тьмы, тянул к ней невидимые руки, и этот зов отзывался в её груди мучительной тоской. Жар снова разлился по телу, парализуя волю. Гермиона тихо застонала, умоляя неизвестную силу отпустить её, прекратить эту изощренную ментальную пытку. Но ответом ей был лишь замогильный, свистящий смех ветра. Внезапно воздушные потоки вокруг неё сгустились, переливаясь и поблескивая, словно черная паутина. На её глазах этот вихрь начал обретать очертания высокой, гибкой мужской фигуры. В его движениях читалась хищная, грациозная кошачья опасность. Расплывчатые черты лица фантома исказились в опасно знакомой, торжествующей ухмылке. Не спеша призрак шагнул вперед, поманив её длинным бледным пальцем. Гермиона хотела отступить, закричать, выхватить палочку — но тело её не слушалось. Фантом рассмеялся — его голос показался ей шуршанием арктического льда. Он обступил её со всех сторон, поглощая заклинанием присутствия. И в ту же секунду её окружил плотный, дурманящий аромат хвои и бергамота. Тот самый запах. Гермиона судорожно вздохнула, и всё её существо затрепетало, посылая волны судорожного трепета до самых кончиков пальцев. Призрачные, но пугающе осязаемые ладони легли на её бедра. Эти руки были холодными, с легкими мозолями, и их прикосновения не приносили облегчения, а лишь раздували внутреннее пламя до небес. Ледяные пальцы ветра ласкали её кожу, медленно двигаясь вверх по внутренней стороне бедра, заставляя изорванное во сне платье трепетать. — Почти готова, Грейнджер, — прошептал призрак прямо в её сознание, и его призрачный палец медленно, мучительно-нежно очертил линию от паха вверх, к пупку. Это была пытка. Изощренная слизеринская ментальная магия. Напряжение достигло такого пика, что Гермиона, не в силах больше сопротивляться этой волне, ломающей все её внутренние плотины и барьеры, опустилась спиной на промокшую, острую скалу. Игнорируя камни, впивающиеся в обнаженные плечи, она выгнулась всем телом навстречу этому яростному, платиновому вихрю. Гермиона резко, с криком проснулась на своей кровати. Её сильно трясло, сердце готово было пробить грудную клетку, а лоб покрылся холодной испариной. Она лихорадочно заморгала, обнаружив, что простыни и одеяло намертво перекручены вокруг её ног. Она зажмурилась, пытаясь прогнать остатки ночного кошмара, растворить его в утреннем свете. Но призрачный аромат хвои и бергамота, казалось, тонким шлейфом всё еще висел в воздухе душной спальни. Томление и дикая, неудовлетворенная истома продолжали пульсировать внизу живота, требуя завершения этой чужой, навязанной фантазии. Издав разочарованный, злой стон, Гермиона бессильно откинулась на подушки, сжимая кулаки. Малфой. Это был он. Это его проклятая магия оставила её в этой постели — живой, дрожащей и отчаянно вожделеющей своего врага.