Psychological dependence

      - Вам ведь сообщили о том, что Эббот* пришёл в себя? - Лектер идет рядом с Уиллой к машине, сжимая в руке свежесорванные георгины бардового цвета, которые смотрятся непозволительно ярко на фоне её сливочного кашемирового пальто, - Не думали о том, чтобы навестить его? Грэм ведет плечом, рассматривая в ладони связку ключей с глупым пластиковым брелком на цепочке. Он, вызывая головную боль своим кислотным цветом, гласил своей надписью, что надо радоваться каждому дню в своей жизни. Какая ирония. - Да, меня оповестили об этом. Более того, доктор Блум уже его навещал, - она жмет кнопку сигнализации, заставляя машину отворить замок, мигнув фарами, - Не думаю, что он будет рад меня видеть, учитывая, что я убила его отца у него на глазах. - Иначе бы Хоббс оборвал жизнь своего сына. Вам пришлось принять сложный выбор между двумя жизнями, но Вы в нем не ошиблись, - Ханни останавливается рядом, хотя её машина припаркована в другом месте, и пытается всмотреться в лицо профайлера сквозь вечерний сумрак, - Вы не должны корить себя в смерти плохого человека. Вспомните, скольких он убил. Представьте, сколько мог убить ещё, если бы Вы это не прекратили. - Выглядит так, будто Вы пытаетесь найти нелепое оправдание. Но я прекрасно понимаю, что для моего поступка его нет, - девушка поднимает на миг взгляд, сталкиваясь с темно-голубыми глазами, и тут же переводит его на цветы. Лепестки цвета выдержанного Каберне Совиньон от соприкосновения с тканью пальто опадали, кружась в последнем танце, уносимые холодным ветром, - Из-за меня он остался сиротой. - Ему уже шестнадцать. Он достаточно взрослый, чтобы всё взвесить и понять, что есть правильно. Как бы то ни было, завтра я намериваюсь его навестить. Будет приятно, если Вы составите мне компанию. «Можно подумать, что у меня есть право выбора, доктор»- вертится в голове и на языке. Но профайлер лишь покорно кивает, надеясь поскорее избавиться от этой затянувшейся беседы, которая должна была закончиться ещё в комнате начищенного до блеска паркета и старых книг. - Прекрасно, тогда завтра в одиннадцать я за Вами заеду, - женщина-идеал намеревается уже уходить, но на миг останавливается, чуть хмурясь, - И прошу Вас, начните нормально питаться. Болезненная бледность давно вышла из моды. В ответ лишь молчание, покорно-тихое, непозволительно послушное. Грэм перебирает прохладный металл ключей, размышляя о том, что наверняка там будет лишней, как и в любом другом месте, но отказ – проявление грубости и неуважения, а она уже исчерпала лимит терпения своими «прогулами» их бесед.

***

      Дом встречает её холодом и неприятной сыростью. Домашняя свора, улучив миг, вылетает на улицу, как только появляется шанс на свободу. Не раздумывая, Уилла отворачивается от неприветливой темноты и следует за ними, захлопнув дверью. Собаки со звонким лаем мчатся сквозь опушку с жухлой травой и перекликаются между собой, рассказывая на своём языке, что нового увидели и учуяли. Вот трава примята и хранит на себе клочок шерсти зайца, который набрался храбрости и выглянул из леса, чтобы осмотреться. Здесь два ворона дрались за найденный кусок хлеба, что Грэм выкинула им утром. Всё это рассказывается и отражается гулким эхом от высоких раскидистых елей. А Уилла, неприкаянная и чужая плетется за сворой, вдыхая морозный воздух, который вот-вот захватит нежные альвеолы в тиски колючего льда. Горечь полыни вперемешку с прелым ароматом опавшей листвы выгоняют все городские и чужие запахи, которые она с собой привезла. Зверобой цепляется за подол юбки и шелест травы от пробегающего ветерка уговаривают остаться. Остановиться. Прекратить существовать и раствориться. Пролетающая сова громко ухает и вызывает детский восторг у собак, сопровождаемый ещё одной волной несинхронного лая. Их беготня и прыжки в траве, озаряемые лишь луной и звездами, всё больше похожи на дикие звериные ритуальные пляски, выражающие любовь к жизни. И женщине, вечно гонимой грустью, не место на этом празднике. Она чужая даже здесь. Шумно выдохнув, Уилла ёжится в холодном тренчкоте и бредет неспешно обратно к темному дому, который так и ждет её, чтобы заключить в свои удушающие объятья вечного одиночества. Когда- то в нём жила семья и его дни были полны тепла и радости, но время идёт и всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Семья осталась лишь воспоминанием. Дорогим, любимым, вылинявшим и разошедшимся по краям. Его остатки ещё хранились на чердаке в пыли и вмещались в пару коробок. Порой дом стенал о тех временах всем своим нутром. Особенно в грозы. В такие дни каждая доска будто пыталась выплакать всю горечь о том позабытом и утерянном счастье, а Грэм лишь хотелось закутаться теплее в плед и никогда не подниматься со скрипучей кровати с продавленным от времени матрасом. Уинстон, недавно подобранный с обочины пес, нагоняет её у дома и холодным носом тычется в замерзшую ладонь, поскуливая. То ли жалуется, что не свыкся на новом месте, то ли пытается понять, отчего та не хочет к ним присоединиться, ведь там так весело. -Скоро будем есть, малыш, - женщина касается ладонью холки и ерошит жесткую шерсть, забираясь в мягкий и теплый подшерсток, чтобы согреть окоченевшие пальцы. И пёс не против, он лишь сильнее жмется к её ноге, виляя без остановки лохматым хвостом. Чайник закипает с глухим щелчком, пока Уилла пытается разогреть очередной продукт быстрого приготовления в микроволновой печи. Собаки, наевшись вдоволь после долгожданной прогулки, уже заняли своё место у камина, свернувшись в сонные теплые комки. Дом тихо живет своей жизнью, изредка горько вздыхая. В такие моменты где-то на чердаке поскрипывает старая доска, которую хозяйка всё время забывает заменить. Пока она выкладывает себе на тарелку еле разогретый ужин, то все её мысли вертятся вокруг фразы, сказанной Ханни, перед тем как их беседа закончилась. С одной стороны, подобное покровительственное отношение вызывало негодование. Будто та всем своим видом пыталась показать профайлеру, как неправильна она и весь её жизненный устрой. И эти слова были восприняты больше как упрек, чем что-либо иное. С другой стороны, в этом было что-то издали напоминающее заботу. Специфичную, но заботу. Хотя, скорей всего, это был просто жест вежливого беспокойства, а учитывая медицинское образование Лектер, то и вовсе профессиональная издержка. Грэм со стуком ставит тарелку на стол, покрытый липкими пятнами-кругами от утренних попыток выпить кофе. Подобные размышления не вызывают ничего приятного, кроме волны раздражения и недовольства своей жизнью, оставляя гадкий нерастворимый осадок разочарования в себе. Около тарелки оказывается стакан, который на два пальца заполняет бренди, хотя пить посреди недели моветон, но она ничего не может с этим поделать, да и как-то надо избавиться от накопленного за день напряжения. Ужин остается почти нетронутым в отличие от «аперитива» к нему. Жидкость обдает обжигающей горечью гланды и глотку, вызывая глухую боль в желудке. Уилла, сидя за столом, размышляет о том, что ежевечерний ритуал с алкоголем пора бы прекращать, но перспектива бессонницы не прельщает её. Хотя спутанные комки кошмаров, которые приходят в последние ночи всё чаще, тоже малоприятный вариант, а именно на них она и подписывается. Отчего-то Морфей перестал сторожить сон и принимать в свои объятья, отдав на попечение своему брату Фобетору** и тот, сойдя с ума от радости данного подарка, решил на ней продемонстрировать все свои силы. Впрочем, Морфея нельзя винить в этом. Ведь маки уже отцвели.*** *Эббот – в нашей версии так зовут Эбигейл **Фобетор – греческий бог сна, как и Морфей. Считается, что оба сыновья Гипноса. Принимает различные видов животных и в некоторых источниках указывается, что так же вызывает кошмары. Отсюда и такое имя. ***Часто Морфея изображали с маком или с маковым соком.