try try try

Минсок иногда думает, что он сумасшедший. Что если бы Лухан умел читать его мысли, то давно бы сбежал от него на край света или куда-нибудь в Тибет. Что если бы Лухан вникал чуть больше в слова, жесты и взгляды – давно бы понял, что от Минсока бежать надо. Без оглядки, бешеным ритмом и даже не пытаясь подумать о том, чтобы вернуться. Минсок слишком много думает – всегда, по умолчанию, даже во сне, наверное. В этом его сложность. В этом его простота. В этом его отчаяние. А Лухан простой. Так кажется. Он держит обещания, он не противоречит собственным словам, он не философствует о создании мира в пятничный вечер, выпив лишний стакан крепкого пива. Когда смешно шутят – он смеётся, когда проявляют вежливость – улыбается, когда просят об одолжении – становится серьёзным. Всё кажется систематично простым со стороны. Со стороны Минсока. Когда Минсок ворчит гадости о погоде, пряча нос в шарфе – Лухан смеётся, не пытаясь даже запахнуть свою куртку. Когда Минсок уступает место в электричке у окна, где поинтересней всяким оптимистам – Лухан осыпает благодарностями и улыбками, а потом всю дорогу пихает в бок локтем и канючит «ну посмотри, посмотри, красота какая». Когда Минсок предлагает переехать к нему – Лухан смотрит на него так, будто прозвучало предложение руки и сердца, и обещает подумать. Хотя, Минсок слышит «нет», и это вызывает желание заставить эту китайскую болтливую клушу смотреть в глаза и выдать хоть одну справедливую причину для этого самого «нет». Дело в том, что Минсок слишком много думает, и, как следствие, многого не может понять. В первую очередь, того, что происходит между ним и Луханом. Есть ли какое-то ёмкое обозначение для такого рода отношений. Они взаимно терпят друг друга или что-то в этом роде, и для Минсока это так сложно. Было бы проще, гораздо проще, если бы он мог навесить на Лухана огромное объявление «это мой парень» и видеть этого чудика в своей квартире каждое утро. Но разве в жизни бывает что-то простое? Минсок оставляет бардак на кухне и торопится на третью пару, обегает редкие лужи и прячет руки в карманах куртки, и думает, думает, думает. Наступает левой пяткой на белую полосу пешеходного перехода – думает. Поворачивает за угол, недовольно хмурится от внезапного сильного ветра и – думает. Видит впереди по курсу знакомую вывеску – снова думает. И если раньше он думал о многом, о всяком – будь то чёрные дыры или породы бойцовских собак, – то теперь постоянно, куда бы ни шёл, где бы ни находился, кого бы ни видел перед собой, думает о глупом китайском смехе, ужимках и нарочных игривых шуточках. И чёрт бы побрал эти мысли, если честно. Минсок забегает в беспричинно нелюбимый старбакс, машинально придерживает дверь, видит на месте кассира крайне знакомое лицо и выпадает в осадок. Он не знал. А Лухан и не говорил никогда конкретного места своей подработки. (Это расстраивало и бесило одновременно – будто бы Минсоку не хотели доверять. Может, так и есть). «Это временно», говорит ему Лухан, при этом протягивая стакан девчонке-школьнице и учтиво улыбаясь ей. «Я же бедный китайский студент», смеясь, продолжает Лухан, прикручивая крышку на капучино для Минсока. «Позвоню тебе вечером, ладно?», говорит Лухан вместо дежурных напутственных фраз покупателям, и Минсок кивает, отходя в сторону. Минсоку плевать, пусть Лухан хоть площади подметает, хоть подтирает сопли карапузам в детском саду, дело не в этом. Просто Минсок едва удерживает в себе это ебучее «ты хоть при мне не флиртуй», прожигает взглядом дыру в слишком уж улыбчивом покупателе, а потом психует и валит на выход, и пытается даже хлопнуть автоматической дверью, которая, сука, не поддаётся и закрывается за его спиной плавно, мягко, беззвучно почти. Минсоку плевать, кем и где работает и собирается работать Лухан и как часто он ходит в душ, и всякое такое. Минсоку плевать. Просто его тошнит от собственной беспричинной ревности, а вот на это уже не плевать. Он ведь даже права на неё не имеет, если подумать. Минсок замечает миленькое предупреждение «осторожно, горячо» лишь тогда, когда стакан почти пуст, а злость почти сошла на нет. Лухан иногда бывает каким-то милым или трогательным, Минсоку сложно подобрать точное слово. – У тебя миленько, – выносит вердикт Лухан, когда каждый уголок и сувенирчик на кухонной полочке были с любопытством рассмотрены. Сейчас он напоминает довольного жизнью кота – ну, знаете, сытого, здорового и со всеми частями тела на месте, – так ещё и на диване сидит, ноги в коленях согнув и пальцы рук в замок на лодыжках скрепив. Ну, точно кот. Ожидающий чего-то или выслеживающий. Минут тридцать назад он мог лишь тихо что-то спрашивать, тихо ходить, даже дышать тихо, бесшумно. Теперь гипнотизирует взглядом чашку горячего кофе без сливок на столике перед собой и улыбается чему-то. Минсок, конечно, слишком много думает, но Лухану тут самое место. Пусть остаётся. – Переезжай ко мне, если миленько, – полушутливо-полусерьёзно предлагает Минсок и, поймав на себе растерянный взгляд, лишь раздражённо машет рукой и падает в кресло. Лухан задумчиво закусывает губу, потом за чашкой тянется, а потом снова на Минсока смотрит. Виновато как-то, и Минсоку от этого тошно становится. Ещё более тошно, чем от собственной ревности. Забудь об этом, мысленно просит Минсок и предлагает выбраться из четырёх стен на растерзание марту и ветру. Лухан, будто всё понимает, соглашается и увлечённо тарахтит о какой-то фотовыставке, пока впихивает ноги в кеды. Когда за приоткрытой на маленькую щёлочку дверью оказывается Лухан с рюкзаком на плече и с неловким почёсыванием затылка – Минсок забывает про желание поорать на прервавшего его воскресную попытку выспаться мудака и не верит своим глазам. Когда он слушает заевшую пластинку о проблемах в связи с неофициальным выездом из общежития, то хочет дать Лухану подзатыльник, а лучше десятка два. Как вообще можно быть таким общительным в семь утра. Уму непостижимо. Когда Минсок наблюдает за тем, как Лухан греет пальцы о чашку и вглядывается в содержимое (будто бы ищет яд или намёк на какую-нибудь гадость, вот же засранец), то просыпается уже окончательно и снова приходит к выводу, что Лухану здесь самое место. Пусть остаётся. То есть, теперь его уже никто и не отпустит. Проще ничего не становится. Лухан каждое утро смешно зевает и запинается за невидимые препятствия, варит кофе на двоих (видимо, из чувства благодарности) и сливается на учёбу. Или на работу. Или хрен его знает куда. Лухан просыпается на соседнем спальном месте, толкается в ванной перед слишком маленьким для двоих зеркале и каждое утро он рядом. Кажется, Минсок этого и хотел, этого не хватало, это было идеей фикс или вроде того. А проще не стало. Стало сложнее. Минсок слишком много думает, думает постоянно, думает основательно. Ему просто хотелось, чтобы Лухан жил в тепле, заботе и поближе к центру. Поближе к Минсоку. Подальше от общаги, в которой куча людей и другие сложности жизни. Ему просто хотелось, чтобы Лухан понял всю серьёзность ситуации, до которой они медленно докатились. Доползли. Как угодно. Минсок не просто случайный знакомый, приятный случайный знакомый, не просто здорово целуется и здорово трахается, не просто страничка из жизни, которую можно вырвать, смять и кинуть в урну. Всё гораздо сложнее. Лухан не простой, вовсе нет. Он многослойный, он понимающий, он тоже много думает. Вот только свои домыслы и выводы подкрепляет действиями, в отличие от утопающего в болоте собственноручно выстроенных баррикад Минсока. Лухан мажет губами по шее вместо обычного «доброе утро», и на стандартный кофе на двоих времени совсем не хватает – только на потолкаться локтями перед зеркалом и вместе заползти под душ, а потом вместе почти бежать на остановку и по кабинетам и этажам. Минсок чувствует себя замечательно и цепляется лишь за обрывочные какие-то мысли. Он и не знал, что не думать так здорово. Лухан всё ещё считает их отношения чем-то неясным и без названия, и даже делится этим с Минсоком – он так устроен, считает нужным строить объяснения и подгонять факты. А Минсок с утра клеит ему на лоб стикер с красиво выведенным гелевой ручкой «мой глупый бойфренд», а на жёлтую кружку клеит ещё один, с торопливым «кофе на плите», а уже повернув за угол и получив внезапную порцию ветра в лицо, думает о каких-то глупостях, не обременяющих и даже приятных. И о том, что Лухан даже во сне похож на кота. И что в следующий раз он обязательно снимет своё спящее чудо на камеру.