Привет из прошлого

      И пока маленький Саша Плющенко спокойно спал на коленях матери, которая уже третий час обсуждала с Пелагеей все, что случилось за эти семь лет, в репетиционной, что находилась за поворотом, в самом разгаре была последняя репетиция команды Димы Билана.       И Дима, честно, первый час старался проводить репетицию, уделяя каждой девочке должное внимание, однако совсем скоро понял, что глупо отрицать свой интерес к самой младшей участнице этой тройки. Невольно он всегда цеплялся за нее, в миг оказываясь где-то в глубине своих раздумий. Диму поражал её сильный голос с небольшой хрипотцой, что несвойственна шестилетнему ребенку. Поражала её увлеченность процессом, во время которого она была и не на шутку серьезной, и забавной, и смешной. Билан в каждом слове, в каждом движении Ники пытался разглядеть образ Поли, которую он когда-то знал.       Заразительный смех, широкая улыбка и пухлые щечки — иногда ему казалось, что перед ним действительно двадцатилетняя Поля, которую он когда-то так сильно любил. Ника невероятно была похожа на свою мать, разве что глаза другие, темные и до невозможности глубокие. И очевидно, что этот маленький ангел невидимой силой манил певца к себе, что заставляло самого Диму заметно нервничать, поскольку, как на это реагировать он все ещё не понимал.       Вновь поймав себя на том, что слишком долго всматривается в косы маленькой Ники, Дима в очередной раз попытался призвать свой разум включиться и работать. Не думать про Нику, не думать про её мать, а просто взять и работать, здесь и сейчас, со всеми участницами этой тройки!       — Самая маленькая неплохо справляется, у неё хороший голос, — откуда-то из-за спины до Димы донеслись обрывки чьих-то обсуждений, что невольно вызвали улыбку у него на лице, вновь унося мысли куда-то далеко-далеко.

***

      Спустя время все темы для разговоров как-то предательски стали сводиться к тому, о чем Пелагея так упрямо не хотела говорить вообще ни с кем. С Яной же говорить об этом хотелось меньше всего, поскольку та все же общается с Димой, а Поля… Поля слишком давно её не видела, чтобы вот так вот безоговорочно доверять. Она, в принципе, мало кому доверяла. И это факт, который приняла даже Светлана Геннадьевна.       — Поль, — тихо отозвалась Рудковская, когда разговор вновь слишком близко подошел к «запретной теме», а они обе вмиг замолчали, не зная как вырулить из этого тупика, — А можно я все-таки задам вопрос про Диму и Нику?       — Ну, давай попробуем, — невесело усмехнулась Пелагея, понимая, что закончились все аргументы, которые сейчас бы могли помочь ей соскочить с этой темы. Тем более, она прекрасно понимала, что рано или поздно, но ответить Яне на все вопросы все же придется. Она сама впутала её семь лет назад во всю эту историю, а потому глупо удивляться тому, что у Рудковской так много вопросов касаемо Димы и её дочери.       — Ты вообще собираешься говорить Диме, что Ника — его дочь?       Этот вопрос повис в воздухе тяжёлой паузой. Уже шесть лет Яна скрывала от своего лучшего друга то, что он стал отцом. И если поначалу молчание казалось единственно правильным решением, то с каждым годом хранить эту тайну становилось всё тяжелее.       После рождения Сашки молчать о Веронике стало почти невыносимо.       Последние два года, ещё за несколько месяцев до появления крестника и до сих пор, Дима всё чаще ловил себя на мысли, что хочет стать отцом. Он смотрел на счастливых Яну и Женю, на их тихое семейное счастье, и внутри всё болезненно сжималось от понимания, что сам он в ближайшее время этого испытать не сможет.       Как минимум потому, что у него не было постоянной девушки, с которой можно было бы строить семью. Как максимум — у него просто не было на это времени.       Работа заполняла его жизнь без остатка: концерты, альбомы, бесконечные проекты. И он не то чтобы был против такого ритма — он привык к нему, жил им. Просто иногда ловил себя на мысли, что не понимает, как в это плотное, расписанное по минутам существование можно вписать ещё и семью. Хотел, но не представлял как. Такова была его правда. Его реальность на сегодняшний день.       И всё же, не имея возможности обзавестись собственной семьёй, Дима с особенной радостью посвящал редкое свободное время крестнику. С каждым месяцем Сашка становился всё интереснее, всё живее, и наблюдать за ним было настоящим удовольствием. А Яна, каждый раз видя, с какой нежностью и трепетом Дима относится к её сыну, буквально разрывалась изнутри. Ей приходилось прикусывать язык, чтобы случайно не проговориться о Веронике — девочке, которую она никогда не видела, но о существовании которой знала.       И это знание, в который раз, было намного больше того, что имел сам Дима.       — Нет, Ян, это даже не обсуждается, — Поля резко замотала головой, словно пытаясь отмахнуться от самой возможности такого разговора. — Вероника моя дочь. И Билан не имеет к ней никакого отношения.       Слова прозвучали слишком резко, почти жестко. Но иначе она не могла. Стоило только допустить хотя бы малейшую трещину в этой уверенности — и всё, что она так долго строила внутри себя, могло рухнуть.       — Поля… он имеет право знать… — Яна тяжело выдохнула, внимательно глядя на подругу.       — Нет, — перебила её Пелагея, уже тише, но не менее упрямо. — Не имеет.       Слишком много лет она прожила с этим решением. Слишком много раз прокручивала в голове один и тот же вопрос: правильно ли поступает, лишая дочь отца? Раньше эти мысли буквально разрывали её изнутри. Ночами она лежала без сна, представляя, как однажды Вероника вырастет и спросит её: почему?       Но годы шли. Боль притуплялась. Сомнения перестали звучать так громко. И теперь, когда она наконец научилась жить с этим, Пелагея не собиралась возвращаться назад.       Вероника уже несколько раз спрашивала про отца. Где он? Почему не живёт с ними? Почему она его никогда не видела? Почему у других детей есть папа, а у нее нет? Каждый такой разговор давался Пелагее тяжело, но она терпеливо объясняла, осторожно, что отец — это не всегда что-то важное и обязательное, что можно быть счастливой и без него.       Поля всегда говорила об этом спокойно, уверенно, словно повторяла давно выученную истину. Потому что сама когда-то в неё поверила.Она выросла без отца. И знала, как научиться жить так, будто этой пустоты просто-напрасто не существует. И теперь эту же правду она передавала Нике.       Свою правду.       Правду, за которую была готова стоять до конца — даже если однажды за неё придётся заплатить слишком высокую цену.       — Я не лезу, ни в коем случае, просто хочу, чтобы ты знала, что он изменился. Дима, от которого ты когда-то уехала, теперь совершенно другой человек. Он повзрослел, помудрел, дурость эта непутевая ушла. И, мне кажется, что если Дима узнает, что у него есть дочь, то он ещё лучше станет, но уже для неё. Для вас обеих, понимаешь? — И это была последняя попытка Рудковской достучаться до Пелагеи.       Она желает счастья обоим своим друзьям, а счастливы они будут, как опять же кажется самой Яне, только тогда, когда вновь будут вместе. И это третья правда во всей этой истории, которая также имела место быть. Даже если это место в голове у самой Рудковской.       — Не заметила я, чтобы он как-то сильно изменился за это время, — вспоминая их первую встречу в ресторане, а после его надменный взгляд вчера, когда она только переступила порог студии, Пелагея просто-напросто не могла поверить словам подруги. Не могла и, если честно, не хотела. — Просто, пойми меня, пожалуйста, я не хочу никаких привязанностей. Ни со своей стороны, ни тем более со стороны Ники и Димы. Мы в Москве ровно до окончания проекта, осенью или в декабре, но нам придется вернуться в Лондон, поэтому эта правда никому не нужна. И давай об этом больше не будем говорить, хорошо?       — Ладно, — согласилась Рудковская, решив, что для первого раза и этого достаточно. А дальше, как пойдет. Время покажет, кто был прав и нужна ли эта правда.

***

      Пропуская Нику вперёд, в комнату, где её ждала мама и Рудковская, Дима украдкой посмотрел на её лицо и тихо вздохнул с облегчением: слёзы она почти вытерла. Девочка крепко держалась за его руку, а свободной рукой она торопливо проводила по щекам, пытаясь стереть последние следы своего маленького несчастья.       Дима лишь надеялся, что Поля этого не заметит.              Ему и так было достаточно собственного чувства вины. Он до сих пор жалел, что тогда выпустил Нику из поля зрения и позволил ей уйти одной с репетиции. Всего на минуту отвлёкся — кто-то из команды что-то спросил, нужно было обсудить пару рабочих моментов… А Ника тем временем тихо выскользнула из зала. Хотела найти маму и потерялась.       Маленький, упрямый и до невозможности непослушный ребёнок.       Дима до сих пор ощущал, как у него внутри всё похолодело, когда, уже прощаясь с командой после репетиции, он вдруг услышал тихий, сдавленный плач, доносящийся из коридора. Сначала он даже не сразу понял, что его насторожило. А потом узнал голос. Сердце в тот момент словно сорвалось вниз. Он быстро бросил короткое:       — Ребят, я сейчас, — и почти бегом вышел в коридор.       Девочку он нашёл довольно быстро — растерянную, с покрасневшими глазами и дрожащими губами. Она пыталась быть храброй, но слёзы всё равно предательски катились по щекам. И у Билана в тот момент буквально сжалось сердце. В минуту он оказался рядом с ней, аккуратно присаживаясь на корточки, чтобы быть одного роста.       Он терпеливо отвлекал участницу своей команды разговорами о прошедшей репетиции, вытирал слёзы и убеждал, что ничего страшного не случилось. Хотя сам перепугался до смерти. И за Нику, и за себя, представляя, как её мать устраивает ему разнос по всем фронтам за безответственность. Билан до сих пор не понимал, что он может сейчас ожидать от Пелагеи, разговоры с которой постоянно заканчивались какими-то претензиями.       Именно поэтому было решено, что маме об этом маленьком происшествии они рассказывать не будут. Это будет их секрет.       А за молчание и проявленную храбрость Дима, как самый настоящий заговорщик, пообещал отвести Нику в кафе и купить ей огромную порцию мороженого и других сладостей. И, судя по тому, как быстро девочка перестала всхлипывать, это предложение оказалось более чем убедительным.       — А вот и наша мама, — сказал Дима, окончательно успокаивая Нику, что в эту же секунду вырвалась из его рук и быстро юркнула в объятья своей матери.       — Ой, как вы быстро, — потеряв счет времени, а также не ожидая такого резкого появления Билана и дочери в комнате, Поля сначала даже растерялась, когда на колени запрыгнула Ника, цепляясь за её свитер, — Ну, ты чего? Соскучилась, моя хорошая?       Пелагея с тихой улыбкой смотрела на дочь, которая лишь прошептала едва слышное «угу» и ещё сильнее уткнулась носом ей куда-то в ключицу. Поля осторожно провела ладонью по её косичкам, за время репетиции они немного растрепались, выбились несколько тонких прядей. Она аккуратно пригладила их, почти машинально, продолжая мягко поглаживать Нику по голове.       В этот момент для неё словно перестал существовать весь остальной мир. На какое-то время Поля совершенно забыла, что в комнате, помимо них, находятся ещё Яна с сыном и Дима.       А Дима тем временем наблюдал за этой сценой со стороны.       На его губах сама собой появилась улыбка. Он смотрел на то, как Пелагея разговаривает с дочерью: тихо, ласково, почти шёпотом, и внутри почему-то становилось невыносимо тепло. Так тепло, что даже немного щемило где-то под рёбрами.       На секунду ему отчаянно захотелось достать телефон и сделать снимок. Просто так, на память. Чтобы потом иногда, перед сном или в какой-нибудь такой же дождливый день, открыть галерею и снова увидеть эту картинку: Полю, Нику и эту тихую, домашнюю нежность между ними.       Но он, конечно, этого не сделал.       И ещё сильнее, почти до смешного, ему хотелось просто подойти и сесть рядом с ними. Сказать что-нибудь глупое, улыбнуться Нике, потрепать её по голове. Обнять за плечи блондинку, вдохнуть аромат её волос и забыться, отключиться от всех проблем этого долгого репетиционного дня.       — Ну ладно, нам с Сашкой уже пора домой, поэтому мы сейчас будем вынуждены вас оставить, — прерывая молчание, которое воцарилось в комнате, Яна начала поспешно собираться, в надежде, что им все же удастся побыть втроем.       — Нам, кстати, тоже уже пора домой, нас бабушка, наверное, заждалась уже, — подхватила Поля, не желая здесь задерживаться больше необходимого.       — Я не пойду домой! — вдруг подала голос Вероника, отрываясь от матери и переводя взгляд на Билана, что продолжал стоять возле двери, так и не рискнув пройти дальше, — Мы с Димой договорились съездить куда-нибудь, чтобы мороженое поесть. Можно же, да?       И Ника, кажется, единственная в этой комнате (если не считать Сашу, что не успел ещё до конца проснуться), кто не почувствовал резкого скачка напряжения в комнате после этих слов. Дима замер, с опаской ожидая реакции девушки на то, что он уже успел что-то пообещать её дочери. С другой стороны, он не видел ничего плохого в том, чтобы провести с Никой и, безусловно, её мамой пару лишних часов в каком-нибудь уютном ресторанчике Москвы.       — Нет, Никуль, мы сейчас едем домой, и это не обсуждается — проговорила Пелагея, поднимая недовольный взгляд на Билана.       Господи, о чем он только думал, на что надеялся, когда обещал такое ребенку без её ведома? Что она с радостью поддержит эту их сумасшедшую идею и как ни в чем не бывало пойдет с ним мороженое есть, серьезно?       — Ну, мама! — голос Вероники дрогнул, а после комната наполнилась детским плачем, что в любую секунду был готов перейти в самую настоящую истерику.       — Кажется, нам действительно пора уходить, — замечая, что сын вот-вот подхватит это «прекрасное» настроение Ники, Рудковская быстро подхватила его на руки и направилась к двери, — Все, ребят, пока-пока! Поль, была рада увидеться, не теряйся! — Яна послала девушке воздушный поцелуй, проходя мимо Билана, свободной рукой провела по его плечу, а после скрылась из комнаты.       И всё же они остались втроём. Наверное, совсем не так, как представляла себе это Яна. И уж точно не так, как когда-то мечтал Дима. Но всё же — втроём.       Ника стояла прямо напротив матери, маленькая, взъерошенная, с мокрыми ресницами и красным носом. Слёзы накатывали одна за другой, и она уже даже не пыталась их сдерживать. Плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, а тихие всхлипы становились всё громче. Она просто не понимала. Не понимала и не принимала эту, как ей казалось, ужасную несправедливость со стороны мамы.       Дима стоял чуть в стороне и чувствовал себя так, будто внезапно оказался на минном поле. Он совершенно не представлял, что в таких ситуациях нужно делать. Подойти? Сказать что-то? Попробовать успокоить? Любое движение сейчас могло только всё испортить. Он уже и так чувствовал себя виноватым за сложившуюся ситуацию, усугублять еще больше не хотелось, поэтому просто молчал, наблюдая за происходящим.       А Поля стояла между ними и не знала, с чего начать. Очень хотелось сначала высказать всё Диме. Сказать резко, жёстко — за то, что с чего-то решил, что имеет право о чем-то договариваться с её дочерью в тайне от нее. За то, что подумал, что она согласится на совместный поход в кафе, а потому подарил Нике эту беспочвенную надежду. И на что он вообще рассчитывал?       Однако ещё сильнее хотелось подойти к Нике. Успокоить. Обнять. Вытереть слёзы. А потом спокойно, терпеливо объяснить, что так себя вести нельзя. Нельзя договариваться о чем-то без разрешения мамы, а потом истерикой пытаться добиться своего. На неё она тоже злилась, но, безусловно, в разы меньше. В конце-концов, Вероника ни в чем не виновата.              — Вероника, успокойся, пожалуйста, — с напором произнесла Пелагея, подходя к дочери, чтобы попытаться её успокоить, — Мы никуда не поедем, потому что времени уже слишком много, нас дома ждет бабушка, а тебе вообще-то скоро спать пора.       — Я не хочу спать, я хочу есть мороженое с Димой, — начиная плакать ещё сильнее, Ника явно не хотела слышать, что ей там говорит мама. Почувствовав ладонь матери у себя на спине, девочка не долго думая побежала к наставнику, надеясь, что у того получиться защитить её от этого нелюбимого «пора спать», — Ну, Дима, мы же договаривались…       — Поль, а может все-таки посидим где-нибудь? Совсем немного, только по мороженому, а после вы поедете домой, — пытаясь разрешить ситуацию, все ещё не наблюдая причин, по которым они не могли бы на часок задержаться где-нибудь недалеко от «Останкино», Дима поднял на руки ребенка, чтобы попытаться самому её успокоить.       — А ты понимаешь, что она тобой сейчас манипулирует? Ты у неё сейчас один раз пойдешь на поводу, а мне потом успокаивай её после каждой истерики, когда я ей вдруг игрушку не куплю или шоколадку перед обедом съесть не дам, — начала Поля, пытаясь объяснить мужчине, что эта единоразовая акция в последствии может превратиться в серьезную проблему, а после также резко осеклась…       А откуда ему знать, как правильно воспитывать ребенка? Это у нее за спиной куча психологических книжек по воспитанию и практический опыт длиною в шесть лет. А у него? И зачем ему нужна эта информация? Может, им сейчас вообще стоит сесть всем вместе и обсудить план дальнейшего воспитания Ники?       — Я не буду просить шоколад перед обедом, честно-честно, — прохныкала Вероника, сильнее прижимаясь к груди мужчины, все ещё не теряя надежды отведать сегодня мороженое. Всю пламенную речь мамы она, конечно, не поняла, лишь ухватив последние несколько слов и для себя решив, что от шоколада перед едой она, в принципе, может отказаться ради такого. — Мамуль, ну пожалуйста.       — Поль, ну правда, мы сейчас тут отношения дольше выясняем, а уже могли бы быть на полпути к этому несчастному мороженому.       И у него, конечно, своих детей-то не было, чтобы понимать все тонкости воспитания, о которых ему пыталась донести ранее Пелагея, но отчего-то он все равно продолжал считать себя правым в данной ситуации, поддерживая девочку. Да, возможно, ему нужно было подумать, что маленькие дети после девяти ложатся спать, а мороженое так вообще перед сном лучше не есть, но был ли сейчас смысл уже говорить об этом?       У Димы своих детей, конечно же, не было, но так хотелось идти на поводу у этой девчушки, что смирно сидела у него на руках, переводя свои заплаканные глаза с матери на него и обратно.       — Хорошо, — и все-таки сдалась, не выдержав напора двух пар карих глаз, что так пристально смотрели на нее.       И пошли к черту все эти книжки по воспитанию идеального ребенка, все эти мамские форумы, где отчаявшиеся домохозяйки, так и норовят научить тебя жизни. Да, она плохая мать, да она вновь повелась на истерики ребенка, но за звонкое «ура», что в следующую секунду раздалось по всей комнате, она жизнь готова была отдать, не говоря уже о паре сотен за мороженое и кофе в какой-нибудь тихой кофейне Москвы.       — Спасибо, мамочка, я тебя так люблю!