Привет из прошлого

      Ночная осенняя Москва за окном казалась удивительно спокойной. Город, уставший от суеты, тихо дышал огнями, мягко подсвечивая золото листвы, и в этом свете всё становилось каким-то… настоящим.       Пелагее всегда нравились такие ночи. В них было что-то почти личное. Будто это не просто город, а старая подруга, с которой слишком давно не виделись. Та самая, что знает о тебе больше, чем хотелось бы, но умеет молчать. А потом, однажды, она садится рядом вот так вот рядом с тобой и позволяет сказать всё, что накопилось. Чтобы снова все запомнить и замолчать, скрыть, забыть.       И сейчас было именно так.       Мысли, от которых она так упрямо отмахивалась днём, ночью возвращались. Не резко, не болезненно — нет. Они просто заполняли собой тишину, медленно, настойчиво, не оставляя пространства ни для чего другого. Днём у неё получалось. Получалось быть собранной, спокойной, даже немного отстранённой. Получалось жить так, словно всё под контролем. Но ночью…       Ночь была честнее.              И в этой честности было слишком много того, от чего она пыталась сбежать. Быть сильной днём, чтобы потом по кусочкам собирать себя ночью — об этом ли она мечтала, когда брала билет «Лондон — Москва» в один конец?       Она ведь правда думала, что справится.       И, если смотреть со стороны, справлялась. Но стоило остаться наедине с собой, как становилось очевидно: это лишь видимость.       План не сработал.       Её тянуло к нему.       Не резко, не отчаянно — хуже.       Тихо. Постоянно. Неотступно.       В каждом случайном взгляде, в каждом слове, в каждой паузе между ними. В воспоминаниях, которые не стирались, сколько бы времени ни прошло. И чем больше она старалась держать дистанцию, тем сильнее ощущала, насколько эта дистанция условна.       Иногда ей до боли хотелось всё упростить. Снять эту бесконечную защиту, оставить её где-нибудь рядом с кроватью — и просто перестать играть.       Прийти к нему.       Сесть напротив.              Посмотреть прямо в глаза.       Сказать честно, без привычной иронии и колкости: «Дим, у нас с тобой слишком много общего, например, дочь…»       Нет, так нельзя.       Зато можно было бы так: «Дим, у нас с тобой так много общего — столько воспоминаний, столько поездок, праздников и тихих, домашних вечеров. Давай, пожалуйста, просто сядем, поболтаем, вспомним. Выпьем за нашу неудачу, обнимемся на прощание и пойдем дальше…»       Просто поговорить.              Без защиты. Без обид. Без попыток выиграть этот странный, никому не нужный спор.       Красиво. Спокойно. Взросло.       Пелагея едва заметно усмехнулась, прекрасно понимая, что так просто не бывает.

За окнами дождик плачет, Я выпью за неудачу, И станет совсем не важно, Что я ошибаюсь дважды.

©Валерия — Часики

      — А ты чего тут сидишь? — спросила Светлана Геннадьевна, проходя на кухню и нарушая всю эту меланхоличную обстановку.       Комната резко наполнилась светом лампы, а женщина едва хмурясь с непониманием смотрела на дочь, что сейчас, в четвертом часу ночи, словно подросток, сидела на подоконнике и рассматривала что-то в окне. Однако в окне, при свете лампы, ловить уже было нечего, кроме своего отражения, которое сейчас блондинке совсем не льстило. Недовольно сузив глаза, пытаясь привыкнуть к свету, Поля слезла с подоконника, обогнула мать и уселась за кухонным столом. Разговора было не избежать. Да и не хотелось.       — Да так, не спиться что-то, — подгибая под себя ноги, Пелагея лишь поудобнее устроилась на стуле и перевела взгляд на мать, которая сейчас явно находилась между сном и реальностью. — А ты чего проснулась? Время-то… Ого!       — Вот тебе и «ого», полуночница, — усмехнулась Светлана Геннадьевна, когда дочь на дисплее своего телефона увидела точное московское время. — Проснулась, чтобы попить водички, но что-то мне подсказывает, что нужно ставить чайник.       На эту реплику матери, Поля лишь с виноватой улыбкой улыбнулась и одобрительно кивнула головой. Так хотелось сейчас поговорить с мамой обо всем наболевшем, а под кружечку успевающего чая — ну просто предложение, от которого нельзя было отказаться.       — И о чем же ты думаешь, девочка моя? — щелкнув кнопкой включения на чайнике, женщина уже заведомо знала ответ на свой вопрос, но не спросить все равно не могла. Комната наполнилась легким журчанием закипающей воды, а Пелагея воздухом, который вдохнула полной грудью, чтобы начать этот диалог.       — Ты же знала все с самого начала, да? — усмехнулась Поля, все еще мысленно перебирая вариации того, как вывалить на мать все то, что уже сутки крутилось у неё в голове. — Вот думаю, мам, что надо бы просить нам весь этот проект к чертям и уехать обратно, домой. Права ты была, в очередной раз, да… Права, что добром это все не закончится. Ни для меня, ни для Ники, да и тебя еще вот своими страданиями терзать будем. Ну просто ужас какой-то, который этого вообще не стоит! Хочешь, я вот прям сейчас возьму и оформлю нам всем билеты обратно до Лондона?       — Хочу, чтобы ты чаю нам налила, ну для начала, — ответила Светлана Геннадьевна, когда чайник «щелкнул», оповещая, что вода нагрета и можно приступать к чаепитию. Поля лишь кивнула, не спеша поднялась с места и направилась разливать по чашкам чай с ромашкой. Может, хоть так получится успокоиться?       — Так что ты думаешь о том, чтобы не дожидаться зимы и ухать прямо сейчас? — спросила Пелагея, когда ответа от матери так и не дождалась. Она поставила две чашки чая на стол и вновь приземлилась на стул, в ожидания смотря на мать.       — Думаю, что ерунду говоришь и опять раньше времени панику наводишь. А, ну еще то, что неустойку «первый» с нас такую запросит, что несколько лет выплачивать будем, — с улыбкой на лице проговорила Светлана Геннадьевна, делая небольшой глоток чая. — Что на этот раз у тебя с Биланом произошло? — контрольный.       — В целом, как будто бы ничего такого… — начала блондинка, не понимая с какой стороны подойти ко всем этим событиям вчерашнего дня, — Приревновал меня к Лео, представляешь? Там нужно было видеть его глаза, мам, когда он нас увидел. Мне казалось, что он с ума прям там сошел, а я хотела под землю провалиться, чтобы не видеть ни его, ни его глаз. Пришел потом, спросил, что и как… Я не выдержала, мы поругались сильно…       — Видишь, даже Билан твой заметил, как Лео к тебе относится, а ты все нос воротишь от хорошего парня, — не смогла не вставить свои «пять копеек» женщина.       — Ой, мам, вот только не начинай! — перебила её девушка, прямо говоря о том, что начинать разговор о Лео она даже не собирается. Вот что-что, а с ним все было просто и понятно. — Кто о чем, а вшивый о бане…       — Вот уж спасибо, доченька любимая, — недовольно ответила Светлана Геннадьевна, но к разговору о Диме все же вернулась: — Так и чего, приревновал, поговорили, поругались? Ты, надеюсь, ничего лишнего на эмоциях ему не сказала? А то знаю я твою породу, как начнешь, так ничего уже не остановит.       — Нет, просто высказала ему все, что думаю о его таких наглых попытках влезть в мою жизнь, да и разошлись на этом, — пожала плечами Пелагея, делая несколько больших глотков чая, — Просто это… Не знаю, льстит что ли где-то в глубине души, что он меня вот так вот ревнует дико, что его это все ещё задевает, что он думает обо мне…       — Поля, он просто эгоист! Эгоист и собственник, понимаешь? И к тебе эти его чувства и всплески эмоций никакого отношения не имеют, просто собственническое желание, — парировала дочери Светлана Геннадьевна, пока та как-то неуверенно пыталась сложить все свои мысли воедино. — И ты будешь полной дурой, если поведешься на его такие «выступления».       — Вот теперь тебе спасибо, мамочка любимая, — усмехнулась блондинка, но с матерь спорить не стала. В конце-концов, говорила она верно и по делу. Только было во всем это ещё кое-что другое, которое словами было сложно объяснить, а так хотелось. — Просто еще, знаешь, даже не в этом дело. Мы когда смотрим друг на друга, я прям вижу, как между нами все эти общие моменты летают, воспоминания… Столько всего было в прошлом — и хорошего, и плохого, что сейчас кажется так глупо стоить из себя незнакомцев, а еще хуже вообще врагов из себя изображать. Зачем? Почему? Почему мы не можем общаться, как старые-добрые приятели, у которых за спиной, да, есть какое-то общее прошлое, но оно в прошлом и осталось, а сейчас… Ну просто уважение хоть какое-то банальное сохранить в общении, здороваться нормально, погоду там обсудить, я не знаю!       — Потому что, чтобы нормально общаться сейчас, нужно оставить все обиды в прошлом, простить все и отпустить. Прощение — это то, что сильный может дать слабому. Ты достаточно сильна для этого? Ты готова забыть все обиды и разочарования, чтобы потом с ним вот так вот светские беседы ни о чем вести? — задавая не сколько вопрос для ответа, а больше для реторических размышлений, Светлана Геннадьевна опустила пустую чашку на стол, не спеша поднимаясь со своего места, — Мне кажется, нет. Мне кажется, что ты еще недостаточно сильна, чтобы дать отпор и обидам, и каким-то теплым чувствам, которые могут тебя захлестнуть опять, если вы начнете общаться.       — А мне кажется, что я смогу, что я достаточно сильная для этого, — неуверенно ответила Пелагея, поднимая свои глаза на мать, что сейчас в полный рост стояла перед ней. — В конце-концов, я же не узнаю об этом, если не попробую, да?       — Поль, решать тут только тебе. Мое мнение и отношение ко всему этому ты прекрасно знаешь. А я прекрасно знаю, что меня ты навряд ли послушаешь, — невесело усмехнулась женщина, обходя дочь сбоку и прижимая её к себе одной рукой. — Я уже, знаешь, с тобой ко всему готова. Единственное о чем прошу, подумай в этот раз не только о себе, но и о Веронике. Пускай она не взрослеет раньше времени из-за своих непутевых родителей.       — Да я только о ней и думаю постоянно, мам, — ответила девушка, обвивая талию матери обеими руками и чувствуя, как невесомо она гладит её по волосам, — Спасибо тебе большое. Я бы без тебя не справилась, вот честно!       — Я тебя люблю и не хочу, чтобы ты страдала и плакала, — нежно проговорила Светлана Геннадьевна, оставив невесомый поцелуй в волосах дочери, — А сейчас идем спать, нам уже совсем скоро вставать, не выспимся.       — Ты иди, я сейчас тут все приберу и тоже пойду, — отпуская мать обратно в царство сновидений, Поля и сама уже через десять минут спокойно спала в своей комнате, не чувствуя больше никакой тревоги и переживаний.

***

      Открывая глаза от того, что в комнате неожиданно стало светло, Пелагея лишь недовольно поморщилась, когда увидела около окна свою мать, что с довольной улыбкой стояла напротив её кровати.       — Мам, ну что ты творишь? — недовольно проговорила девушка, с головой накрываясь одеялом. — В детстве, между прочим, ты меня будила куда приятнее!       — В детстве на тебе и ответственности было меньше, Пелагея Сергеевна, — отметила Светлана Геннадьевна, параллельно пытаясь забрать у дочери одеяло. — Пелагея, время десять часов утра, репетиция у твоей дочери заканчивается через час. Будь так добра, перестань капризничать, встань с кровати и хотя бы встреть их с этой репетиции!       — Чего? Сколько времени? — резко ответила Поля, принимая вертикальное положение на кровати и с ужасом смотря на дисплей своего мобильника. — Вот, черт, мама! Неужели так трудно меня было разбудить?       — Лео вызвался проводить Нику на репетицию, когда я сказала, что ты поздно легла и сейчас навряд ли встанешь с кровати, — словно в очередной раз подмечая то, какой добрый и ответственный у её дочери друг, женщина только и успевала переводить взгляд на дочь, которая начала быстро метаться по комнате. — Я отправила их на такси до «Останкино», Лео отзвонился, когда они доехали и дошли до студии, если вдруг что, можешь не переживать.       — Спасибо, но легче не стало. Он же совсем не знает города, Лео и в «Останкино» был всего раз! — захватывая по пути вещи из шкафа, Пелагея быстро юркнула мимо родительницы и прямо в ванную, чтобы поскорее умыться.       — Вот поэтому и договорились, что он мне позвонит, когда они доберутся до места и все найдут. И именно поэтому договорились, что ты их заберешь после окончания репетиции, чтобы они и на обратном пути точно не потерялись, — закрывая за дочерью дверь, предоставляя ей возможность собраться, женщина лишь недовольно добавила, что: — Вообще могла бы и спасибо сказать, что мы тебе выспаться дали!       — Вот уж спасибо, теперь у меня появятся первые седые волосы и комплекс плохой матери! — в тон ей проговорила Пелагея, решив, что умытого лица и почищенных зуб, в сложившейся ситуации, должно хватить для того, чтобы как можно быстрее выехать в телецентр за дочерью и своим слишком самостоятельным другом.

***

      В «Останкино» сегодня, на удивление, было подозрительно тихо и спокойно. Пелагея прошла в комнату, где она обычно ждала дочь с репетиций, но та оказалась пуста. Чувствуя, как к ней приближается очередная волна паники, Поля постаралась взять себя в руки и уверенным шагом направилась по направлению репетиционной студии команды Билана. До конца репетиции оставалось примерно еще пятнадцать минут, поэтому была большая вероятность застать и Нику, и Лео там.       Подходя к репетиционной и отмечая, что за дверью идет репетиция, а среди голосов отчетливо была слышна её дочь, Поля наконец-то смогла выдохнуть. Впервые за это сумбурное утро. Пройдя чуть дальше по коридору, чтобы не стоять возле двери, девушка облегченно прислонилась к холодной двери, руками пытаясь придать волосам нормальный, человеческий вид. У нее в запасе сейчас было ровно пятнадцать минут, чтобы перевести дух. После же она собиралась высказать Леонардо и своей дочери все, что она думает об их таком безответственном поступке!       Однако насладиться тишиной не удалось. Чуть дальше по коридору была дверь, из-за которой сейчас по всему коридору отдаленно разносился разговор на повышенных тонах. И Пелагея отчетливо слышала, что одним из конфликтующих был Дима. Не сумев сдержать любопытства, Поля подошла ближе к его гримерной, чтобы получше слышать весь разговор.       — Какой ещё контракт? Вы издеваетесь! У меня там родители, понимаете? Мне нужно быть там! — раздался голос Билана, отчаянный и злой. Пелагея слышала… Да что там слышала, она всем своим нутром ощущала сейчас его напряжение.       — Дима, ты пойми нас тоже! Мы с завтрашнего дня начинаем снимать дополнительные материалы, репетиции, распределение троек, а через неделю поединки! Мы не сможем тебя сейчас вот так вот отпустить, время поджимает, выпуски уже выходят в эфир, все расписано! — в тон наставнику, ответил разъяренный Юрий Викторович Аксюта, — Я понимаю, что родители в больнице, но прости, я не могу сейчас остановить весь процесс и отпустить тебя. Ты таким своим поступком команду свою подведешь в первую очередь, да и вообще нас всех!       — Да плевать я хотел на Вас всех! — всредцах сказал Дима, но тут же заметно сбавил обороты, — Юрий Викторович, ну я вот буквально на один день, туда и обратно. После завтра буду уже на репетициях, снимайте сколько хотите и что хотите.       — Послезавтра выходной — пятница. А потом еще в воскресенье выходной. Перенести их мы не можем, ты не один, у твоих коллег тоже есть график и расписание, их команды тоже нужно отснять. И мы не сможем, понимаешь, ни физически, ни финансово все это перенести. В конце-то концов, ну не мне тебе объяснять, — устало и заметно тише проговорил продюсер. Настолько тише, что Пелагее пришлось даже подойти еще ближе к двери, чтобы лучше услышать, чем все по итогу закончится.       — После съемок, через девять дней, я уеду и вы меня никак не остановите. Никакие форс-мажоры, поверьте, меня волновать не будут, — в его голосе так и сквозила безысходность, но поделать ничего со сложившимися обстоятельствами он не мог.       — Отснимем поединки и, до финала, едь на все четыре стороны, а сейчас, прости, Дим, ну никак не могу тебя отпустить, — согласился Аксюта, а после неожиданно для Пелагеи, быстро вышел из гримерки, сталкиваясь с ней лицом к лицу.       — Ой, Господи, — воскликнула девушка, явно не ожидая такой подставы и заметно теряясь под строгим взглядом продюсера, который явно ждал объяснений. — Я к Дим… К Дмитрию пришла, нужно обсудить вопрос… По поводу репетиций моей… Ну, по поводу дочери моей я пришла…       — Проходите, он освободился, — не оставляя блондинке никакого шанса остаться незамеченной, Юрий Викторович пропустил ее в гримерную, а после поспешил сам покинуть её, прикрывая за собой дверь.

***

      Глаза в глаза. Честное слово, Пелагея сейчас была готова провалиться сквозь землю, чтобы не стоять здесь вот так вот перед ним, как провинившийся школьник. Однако смущение достаточно быстро исчезло, когда Поля вгляделась в Диму, который сидел сейчас на диване и абсолютно пустыми глазами смотрел на неё снизу вверх.       — Дим, я тут немного подслушала, поэтому хотела сказать… — теряясь под его пристальным взглядом, Пелагея шумно выдохнула сквозь приоткрытый рот, сжала кулаки и подошла к дивану, аккуратно присаживаясь рядом с мужчиной. — В общем, Дим, тебе если нужна какая-то помощь или поддержка, то ты, в целом, можешь рассчитывать на меня!       Отвесив себе с десяток подзатыльников, Поля нервно начала заламывать свои пальцы, когда на такую её пламенную речь Дима ничего не ответил. Да он даже не посмотрел на нее, даже ни разу не шелохнулся, когда она опустилась рядом с ним!       — Дим, я не знаю, что там у тебя с родителями случилось, но… Вероятно, если ты согласился подождать десять дней, то все не так страшно, а значит все будет хорошо… Надо же верить в лучшее, понимаешь? — спросила блондинка, но снова ноль реакции. Пелагея уже миллион раз пожалела, что пришла сюда, что вообще начала что-то говорить. Нужно было уйти. — Так, ладно, я поняла! Я сказала — ты меня услышал, а сейчас мне лучше уйти, наверное…       — Пелагея, пальцы перестань ломать себе, сядь и успокойся, — тихо, но с нажимом проговорил Дима, когда девушка уже было поднялась с дивана. Однако быстро села на место, не решаясь с ним сейчас спорить.       — Дим, что случилось с родителями? — Поля аккуратно положила свою руку на его плечо, пытаясь хоть как-то его приободрить и выйти на контакт.       — Я не знаю, — обреченно как-то ответил Дима, перехватывая ладонь девушки и несильно сжимая ее в своей. По Пелагее тут же прошла волна мурашек, но показывать она это, конечно же не собиралась, руку убирать, к слову, тоже не решалась. — Мне позвонила Анька, сказала, что родители в больнице, в реанимации. И вроде как все стабильно, но на душе все равно неспокойно. Просто же так не кладут здоровых людей в реанимацию, понимаешь?       — Да, я понимаю тебя, но у тебя же с ними, вон, и Анька, и Лена. Уверена, что у них все под контролем, иначе бы… — начала снова тараторить блондинка, но была почти сразу же перебита.       — Да ни черта ты не понимаешь, Поль, — усмехнулся Дима, отпуская руку девушки и поднимаясь с дивана. Сидеть было уже невозможно, поэтому он начал большими шагами ходить из стороны в сторону, чтобы хоть как-то успокоится. — Ты же никогда не поймешь этого чувства, чувства одиночества. Твоя мама всегда рядом, была и будет. И у тебя есть дочь, вся такая талантливая и смышленая, гордость родителей! Тебе есть куда возвращаться, зачем возвращаться — тебя дома ждут всегда, понимаешь?       И как бы сильно не хотелось сейчас Пелагее вставить в его монолог, так сказать, свои пару слов, но отчего-то сделать она это не решалась. Ему нужно было высказаться, а она вроде как пару минут назад сказала, что готова его поддержать. Пусть даже и таким образом.       — Мои родители живут за херову кучу километров от Москвы, старшая сестра там же, а Аня ещё совсем молодая, вот и мотается по миру то туда, то сюда. Раскиданы мы, понимаешь? И нет этого чертового ощущения семьи, единства. Даже вот в такие моменты, когда нужно было бы объединится, все равно ничего не получается! — буквально взрываясь, Дима со всей дури ударил кулаком об стену, надеясь, что физическая боль подавит душевную, но нет, не помогло.       — Эй, а ну успокойся! — испуганно прикрикнула Пелагея, тут же оказываясь возле него. Она аккуратно подняла руку и «ойкнула», со страхом заметив, что на костяшках начала появляться кровь. — Ты чего вообще творишь, Дима!       — Да оставь ты это, — недовольно прошипел Билан и одернул руку, когда девушка попыталась дотронуться до его свежей раны, — Надоело все, Поль! Ни семьи, ни друзей, никакого вообще смысла нет в этом существовании, выживании! Никому я нахрен не сдался!       — Ну ты сейчас ерунды тоже, давай, не говори. Страдалец, тоже мне тут нашелся! — в тон ему ответила Пелагея, отступая на несколько шагов в сторону, не рискуя больше подходить и навязывать свою помощь. — Ты только посмотри вокруг себя, оглянись. Ты востребованный артист, профессионал своего дела, которого все ценят и уважают. Друзей у тебя вон сколько, одна Полинка чего только стоит, которая тебя уже почти десяток лет терпит! Хандра хандрой, но ты тоже не заговаривайся, милый мой! Поклонников тоже целая тьма! Все его любят, все его обожают, а он тут о никчемности своей жизни, видите ли, говорит, прям аж весь распинается!       — А ты? Поль, а ты меня любишь?