Привет из прошлого

Первая любовь — это не первая и не последняя.

Это та любовь, в которую мы больше всего вложили самих себя,

душу, когда душа у нас ещё была…

©А. Вампилов

      — Дим, не надо… — Пелагея сделала шаг назад и почти рефлекторно выставила перед собой руку, словно пытаясь удержать между ними хотя бы эту, физическую, дистанцию.       Он остановился. Не подошёл ближе. Просто смотрел. И от этого взгляда становилось только хуже. Что он имеет в виду? Зачем он снова это делает? Зачем задаёт такие вопросы? В голове роем вились мысли, чувства, эмоции — всё сжималось в тугой, болезненный узел.       А внешне она оставалась спокойной.       Строгой. Сильной. Даже слишком.       Это заметно напугало Диму, который явно не ожидал такой реакции со стороны блондинки. Он просто хотел в очередной раз попытаться, попробовать, прощупать почву и попытаться хоть как-то сблизиться, но сделал, кажется, только хуже.       — Я не люблю тебя, — она сказала это твердо, четко, уверенно. Сказала, словно ударила пощечиной, выбила всю почву из-под ног. — Я не могу тебя любить, понимаешь? У меня сейчас просто права такого нет!       Последнюю фразу она чуть ли не прокричала. Внутри все разрывалось от безысходности. Она пришла сюда просто поддержать. По-человечески. Без намёков, без ожиданий, без обязательств. Тогда почему он снова всё переворачивает? Почему смотрит на неё так, будто всё ещё надеется?       Она вернулась сюда не для этого.       Не для того, чтобы снова сломаться.       Не для того, чтобы снова верить.       И уж точно не для того, чтобы наступать на те же самые грабли.       — Да ладно тебе, Поль… — как-то глупо и неуверенно произнес Дима, проводя рукой по затылку. — Я же пошутил. Просто спросил. Хотел перевести разговор в другое русло, более веселое что ли… Ошибся, каюсь!       И вот это «пошутил» стало последней каплей. Она резко выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения — глухая, тяжёлая, с привкусом старой обиды.       — Пошутил? Ты серьезно сейчас? — переспросила Пелагея, глядя на него в упор. Кажется, она не заметила, как купила билет на цирковое представление. Видимо, какая-то бесплатная акция. — Дим, а к чему вообще был этот вопрос? Даже если в шутку. Ты сам прекрасно понимаешь, что нам с тобой уже не вернуть прошлого. Тогда зачем ты снова лезешь туда?       Только Дима решился было что-то сказать, ответить, но она Пелагея снова продолжила:       — Ты ведь не знаешь, как долго я пыталась тебя забыть, — голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — Ты не знаешь, сколько ночей я проревела в подушку. Ты не знаешь, как мне тогда было больно.       Поля отвернулась, отходя к окну. Видеть его не могла. Ощущать его, чувствовать рядом. И словно расстояние сейчас могло хоть немного остудить всё, что поднималось внутри.       — И знаешь… — уже тише добавила она, глядя в вереницу машин, проезжающих за окном, — Я почти уверена, что ты даже не вспоминал обо мне после того вечера. Подумаешь, ушла и ушла. Наоборот, хорошо, что ушла — меньше головной боли. Я уверена, что ты просто нашёл себе какую-нибудь девочку, чтобы «успокоиться».       Тишина повисла между ними вязким грузом.       — Поль… — Дима сделал шаг вперёд, но остановился, как только она снова повернулась к нему лицом. Под этим пристальным натиском, он почему-то не решался подойти ближе. — Тогда я был молод и глуп. Я правда не ценил то, что у меня было — ты права. Для меня сцена была важнее всего, но… Но я изменился.       Он говорил тихо, почти с сожалением. Словно действительно понимал, раскаивался и жалел. Словно она — самое дорогое, что у него когда-либо было, а потому он так безнадежно пытается все удержать, все вернуть. И ей даже захотелось ему поверить, но одно она уяснила точно:       — Дим, люди не меняются.       Пелагея усмехнулась — горько, без тени веселья.       — Я вот тоже иногда говорю, что изменилась. Однако это не так. Внутри я всё та же девочка Поля, которая любит всех и всё. Да, я стала другой внешне, стала жёстче… но внутри всё та же глупая девчонка.       Она на секунду замолчала, будто решаясь сказать то, что обычно прятала даже от самой себя:       — Та самая, которая до сих пор без ума от тебя. От твоих глаз. Рук. Голоса.       Слова повисли в воздухе — слишком откровенные, слишком настоящие.       — Но я ни за что не выпущу её наружу, — уже тверже произнесла Поля, продолжая прожигать его своим взглядом, — Потому что тогда мне придётся уничтожить ту, кем я стала сейчас.       Не желая больше продолжать этот разговор, Пелагея стремительно направилась в сторону выхода. В конце-концов, она приехала сюда за дочерью, а не за очередным выяснением отношений. И она уже даже взялась за ручку двери, когда за спиной послышалось резкое:       — Поль, подожди!       Дима сорвался с места почти мгновенно. В несколько шагов он сократил расстояние между ними и, не думая, схватил её за запястье. На секунду время будто остановилось. Пелагея замерла. Медленно опустила взгляд на его руку. Потом также медленно подняла глаза на него. И в этом взгляде не было ни злости, ни истерики.       Только холод.       — Не надо, — тихо сказала она.       — Поль, я просто… — он не отпустил.       Она резко выдернула руку.       — Никогда, — отчётливо произнесла она, глядя прямо ему в глаза, — Слышишь? Никогда больше меня не трогай.       В комнате стало оглушающе тихо. Даже воздух, казалось, замер между ними. Дима отступил, будто его оттолкнули сильнее, чем это было на самом деле. В её голосе не было эмоций — и именно это било сильнее всего. Это была не ссора. Не вспышка.       Это была граница.       Окончательная.       Пелагея больше ничего не сказала, а Дима больше не смел её останавливать. Она просто открыла дверь и вышла, тихо, без истерик. А он так и остался стоять посреди гримёрки, всё ещё чувствуя на пальцах тепло её руки, которое теперь казалось почти чужим.

***

      С того самого дня, когда между ними состоялся тот разговор, прошла неделя. Пелагея больше не пересекалась с Димой. Точнее — делала всё, чтобы этого не происходило. Она все чаще стала оставаться в машине, прячась за тонированным стеклами арендованного «Мерса», как за самым надежным щитом.       Все чаще с ними в «Останкино» стал приезжать Лео, который и сам был не против провести лишние пару-тройку часов наедине с подругой. Он заходил вместе с Вероникой в телецентр, передавал её из рук в руки наставнику и спускался обратно на парковку, где его уже ждала Пелагея.       — Мне кажется, что я все-таки должен у тебя кое-что уточнить, — произнес Лео, как только открыл дверь и быстро «запрыгнул» в теплую, а главное — сухую машину.       Осень в Москве набирала обороты. За окном все чаще и чаще лил дождь, а от золотой листвы и «бабьего лета» оставались только лишь воспоминания и фотографии в галереи телефона. И если Лондон стереотипно принято считать столицей дождей, то Москва… Москва явно решила перенять у него это звание, чтобы, видимо, вернувшиеся на осень иммигранты и их гости не скучали по своему дому.       — Что-то произошло? Сказали что-то про Нику? — сразу тревожно спросила Пелагея, которая где-то глубоко внутри винила себя за то, что собственные страхи ставит выше дочери и её участия проекта.       — Нет, все в порядке, передал в руки прямо её наставнику, — ответил Лео, а Поля тут же отвела взгляд в сторону, когда в разговоре блондин вдруг упомянул Билана. Однако, видимо, об этом мужчина и хотела поговорить, продолжая совой мысль: — Я, наверное, чего-то не понимаю, но почему этот её наставник смотрит на меня, как… Как там это у вас говорят… Как бык на красную тряпку!       — У него спросить не пробовал? — невесело усмехнулась Пелагея, понимая, что бедный её друг-товарищ абсолютно случайно стал мишенью для Билана, сам не понимая, что вообще сделал и сделал ли.       — Как-то не решился, — также с улыбкой ответил Леонардо, а после неожиданно обхватил блондинку за подбородок, вынуждая ее прямо посмотреть ему в глаза. Спрятаться не получилось.       — Лео, прошу тебя, не надо, — тихо проговорила Поля, чуть отодвигаясь назад, чтобы мужчина не мог так легко до неё дотянуться. Все эти прикосновения, откровенные взгляды, а теперь еще и, видимо, допросы. Приехал друг, называется, Москву посмотреть, а оказался втянут в самую пущу любовной перипетии. — Я не знаю, что тебе сказать по этому поводу, правда…       — Ты же от него всю эту неделю прячешься, да? — спросил англичанин, хотя и этот вопрос блондинка тоже была готова оставить без ответа. — Может ли быть так, что Дима Билан есть… Является отцом Ники?       Выстрел прямо в сердце, не меньше. Пелагея даже задохнулась от такого прямого и открытого вопроса. Лео, конечно, не раз заводил разговор про отца Вероники, ещё в Лондоне, пытаясь узнать чуть больше о жизни своей любимой подруги, но Поля каждый раз лишь отмахивалась и переводила тему разговора. Просто она была убеждена в том, что чем меньше людей об этом знают, тем реже она будет вспоминать об этом факте своей жизни и жизни своей дочери.       — Они просто очень похожи, я практически сразу обратил на это внимание, — ответил Леонардо, заметив немой вопрос в глазах Пелагеи, воспринимая тишину, как положительный ответ на свой предыдущий вопрос.       — Вообще-то Ника похожа на меня в детстве, поэтому… — начала говорить Пелагея, все еще не оставляя попытку соскочить с этого разговора и не давать другу никаких точных ответов. Наоборот, она собиралась отрицать все до последнего. Какими бы близкими они не были, но эта тема — табу, даже с ним.       — Глаза. Ника похожа на него глазами, они сразу все выдают, — перебил её Лео, не давая обвести себя вокруг пальца. — А еще я очень хорошо знаю тебя, Поля. И то, как ты сейчас реагируешь, как прячешься и убегаешь от него — это просто еще одно доказательство того, что мои догадки верны.       — Лео, я тебе доверяю, как себе, правда, но эта тема… Эту тему, если честно, я и сама с собой не готова обсуждать, понимаешь? Поэтому ты не дождешься от меня никаких слов, комментариев на этот счет, прости… — тихо проговорила блондинка, с грустной улыбкой наблюдая за тем, как разочарованно отводит от неё сейчас взгляд Лео.       Он почему-то был уверен в том, что сейчас получится разговорить её. Возможно, это бы позволило им сблизиться еще сильнее, но нет. Она снова провела черту между ними. Черту, за которую она не пускала его вот уже долгих пять лет близкой дружбы.       — А еще прости, что ты оказался во все это впутан. Не принимай на свой счет никакие выпады со стороны Билана. Это наша с ним давняя история, просто так вышло…       — Просто так вышло, что он любит тебя, ты любишь его, а я со своей любовью оказался тут лишним, — по-доброму произнес Лео, вновь не дав Пелагее договорить. Да и был ли в этом смысл? — Ты же знаешь, что я приехал сюда только ради тебя, чтобы лучше узнать и понять. И, мне кажется, у меня получилось. Да, немного не так, как хотелось бы, но все же получилось.       И не было в его словах никакой боль, ревности или обиды. Леонардо ни в чем не обвинял ее и не винил. Не пытался вывернуть из неё душу, залезть куда-то глубоко и наследить там. Он просто хотел быть рядом, хотел помогать ей, заботиться и оберегать. И пускай ему на это было выделено всего десять дней. Он воспользовался ими сполна, ровно настолько насколько ему позволила это сделать Пелагея.       — Лео, я не знаю, что тебе на это сказать, — честно призналась Поля, чувствуя себя все же немного неловко за то, что не может ответить ему такой же взаимностью и открытостью. Наверное, он действительно замечательный. Наверное, с ним ей и Нике было бы в разу лучше, спокойнее и уютнее, но сердцу не прикажешь. К сожалению.       — Не надо ничего говорить, Поля… Я улетаю через два дня и хочу, чтобы ты просто знала и помнила, что я буду очень-очень ждать вашего возвращения! — придавая голосу чуть больше веселья, Лео сам потянулся к блондинке с теплыми, дружескими объятьями.

Я всегда мечтал увидеть в ее глазах ту любовь, которая есть в моих.

И сегодня, наконец, я ее увидел. Но она — не для меня…

© к/ф «Все в жизни бывает»

      

***

      Сегодня день съемок поединков, а значит весь телецентр «Останкино» стоял на ушах с самого утра. По коридорам и съемочным павильоном носились люди — техническая команда, операторы, модераторы, наставники, помощники, дети и их родители. Все смешалось в один единый механизм, который сегодня должен был отработать на все сто процентов.       Вчера холодную Москву покинул Леонардо, искренне сожаления и извиняюсь за то, что не сможет остаться на такой важный и ответственный день. Его в Лондоне ждала работа, его повседневная жизнь — будни и обязательства. В то время, как с его отлетом, Пелагею ждала суровая реальность и возвращение в стены телецентра.       Хотя, конечно же, день съемок она пропустить никак бы не смогла. Последние три дня все в их доме крутилось только вокруг предстоящего съемочного дня. Генеральные репетиции, прогон номеров, примерка костюмов — все это Вероника вместе с собой тащила и в дом, усердно продолжая тренироваться и по окончанию репетиций. Нужно было не только нагнать, но и перегнать девочек из тройки, которые были и старше её, и репетировали с командой на две недели больше. И эти два факта заставляли заметно нервничать и переживать не только саму Нику, но и ее маму и бабушку.       — This is my December, these are my snow covered trees, — чуть слышно напевала себе под нос Вероника, в то время, пока над ней кружились девушки-визажисты, которые должны были по готовому референсу воссоздать образ с генеральной репетиции. — This is me pretending, this is all I need…       — Держи, я принесла тебе воду, — проговорила Пелагея, протягивая дочери бутылку воды, мельком оценив изменения, которые с ней произошли за пять минут, пока мать отходила к автомату.       — Я уже миллион раз повторила эту песню, но все равно переживаю, — призналась Ника, поднимая на мать усталый и до бесконечности взволнованный взгляд.       — Милая, да переживать должны твои из твоей тройки, а не ты. Песня — прекрасная, на английском языке, которым никто тут лучше тебя не владеет! Платье — воздушное, легкое, голубое, как ты и хотела! Прическа и макияж — тоже на высоте! — Пелагея начала перечислять все аргументы, которые только могла припомнить, чтобы хоть как-то приободрить дочь и прибавить ей уверенности в себе и в своем выступлении.       Относительно песни. Дима остановился на «My December» почти сразу. Тихая, почти прозрачная, без привычного для рока надрыва — эта песня не про громкие чувства, а про запоздалое осознание. Про одиночество, в котором человек остаётся наедине с тем, что сам когда-то разрушил. В ней нет попытки что-то доказать, нет оправданий — только усталое «мне жаль» между строк.       Декабрь здесь — не просто месяц, а состояние: холод внутри и понимание, что назад уже ничего не вернуть. Совпадение было слишком личным, чтобы его игнорировать: и Дима, и Ника родились в декабре. И, возможно, это было единственное, что он мог ей дать в этой песни в виде своей личной поддержки — эту странную, почти незаметную связь, спрятанную в песне.       Этой песней, через голоса девочек, он говорил то, на что не решился вслух. Говорил не Нике, не девочкам, не кому-либо еще. Это было его личное обращение к Пелагее. Про «жаль». Про «поздно». Про то, что он всё понял — только тогда, когда уже потерял.       Это было письмо, которое Дима никогда не решился бы произнести вслух.       Это было письмо, которое Пелагея навряд ли бы когда-нибудь решилась прочитать.       — Тук-тук, разрешите, пожалуйста, вас немного побеспокоить, — раздалось за спиной у четы Хановых. Пелагея вздрогнула раньше, чем успела обернуться. А уже через мгновение рядом с макияжным столом, где сидела Ника, появился её наставник — Дима Билан.       Сердце у Пелагеи предательски дернулось — резко, болезненно, будто она вовсе не была готова к этой встрече. Хотя, по правде говоря, все эти десять дней, что они не виделись, она по кругу несколько раз уже представляла эту встречу. И все равно ему удалось застать её врасплох.       — Пожалуй, я не буду вам мешать, — быстро проговорила она, отходя чуть в сторону, так и не решившись поднять на него взгляд. — Никуль, как закончишь — подойди ко мне, хорошо? Я пока бабушку нашу поищу…       — Да, мам, — легко отозвалась девочка, уже переключив всё внимание на наставника.       Пелагея кивнула и направилась к выходу, но у самой двери всё же замедлилась. Её взгляд невольно вернулся к ним.       Дима что-то говорил Нике, чуть наклонившись, и в его голосе, в этой мягкой интонации, в лёгкой улыбке было слишком много тепла. Не наставнического — личного. Он слушал её внимательно, отвечал с какой-то неожиданной заботой, и эта простая сцена вдруг показалась Пелагее слишком… неправильной.       Дима не должен позволять себе этого. Ни сейчас, ни в дальнейшем. Ни в работе, ни в решениях, которые ему предстоит сегодня принимать. А в голове почему-то усердно крутилась мысль, что именно так все и будет. Наставник не сможет вовремя отделить их личное от выступления её дочери, доверится сердцу и сделает ошибку, неправильный и нечестный выбор.       Поля вышла в коридор, стараясь убедить себя, что, возможно, просто накручивает. Однако ощущение неправильности не отпускало. Слишком тонкая грань, за которую нельзя было заходить.       Очередная тонкая грань.       Настолько погрузившись в свои мысли и переживания, Пелагея не сразу заметила, как из двери вышел Дима и направился в противоположную от неё сторону. Он был спокоен, собран, а еще он специально старался держать дистанцию. И вот это не могло уже остаться без её внимания — Дима сознательно обходил её стороной.       Собственно, как они и договаривались, разве нет?       Пелагея сделала шаг вслед за Димой, все же решаясь поговорить с ним, как с наставником своей дочери. Не понимала, конечно, насколько правильно и уместно это будет. Однако точно понимала, что если сейчас промолчит, а он потом выберет Нику, то сомнения сожрут её окончательно и без вариантов. Собираясь с мыслями, и, понимая, что догнать его вот так вот сразу она не сможет, Поля негромко окликнула его:       — Дима, подожди, пожалуйста!       Он обернулся, но не успел ничего сказать — блондинка слишком быстро сократила расстояние и буквально врезалась в него. Дима машинально прижал её к себе, удержав, чтобы она не потеряла равновесие.       — Всё в порядке? — спросил Дима, не отпуская. Его даже забавляла все эта ситуация, когда она вот так вот сама зовет его, сама падает к нему в объятья спустя столько времени игры в прятки.       — Вполне, — тихо ответила Пелагея, чувствуя, как предательски сбивается дыхание.       Слишком близко.       — Отпусти меня, — её голос дрожал, а взгляд метался по его лицу, пытаясь не попасть в ловушку этих карих глаз. — Пожалуйста, Дим…       — Я один раз тебя уже отпустил, — тихо ответил он, — больше такую ошибку я не повторю.       И не успела Поля что-либо возразить, как Дима плавно наклонился и поцеловал её.       Это был лёгкий, почти робкий поцелуй, но одновременно полный тех эмоций, которые никто из них раньше не мог и не решался выразить словами. Он держал её осторожно, не спеша прижимая её за талию все ближе к себе, будто боясь, что хрупкий момент разрушится и она вновь убежит. Прикосновения на грани осторожности и страсти.       Пелагея сначала сопротивлялась, сжимая в руках его футболку, но постепенно тело предательски расслабилось и подчинилось ему, позволив эмоциям все-таки выйти наружу. Каждый миг длился вечность, каждый вдох и касания губ усиливали то, отчего она так напрасно бежала столько лет!