Привет из прошлого

      Обед проходил ровно, спокойно — почти образцово, если смотреть со стороны. Но это спокойствие было обманчивым. В воздухе всё равно оставалось напряжение, тонкое, едва уловимое, но присутствующее в каждом взгляде, в каждой паузе.       Светлана Геннадьевна держалась с достоинством и привычной сдержанностью, но наблюдала внимательно. Её взгляд то и дело возвращался к Пелагее и Диме — не с холодной строгостью, как это могло бы быть раньше, а с настороженностью, в которой неожиданно проскальзывала мягкость. Почти нежность. Она словно пыталась не просто контролировать ситуацию, а понять — уловить то, что происходит между ними сейчас. Есть ли там что-то? Осталось ли?       Ника, напротив, была полной противоположностью этой сдержанности. Она говорила почти без остановки. Сбивчиво, живо, перескакивая с темы на тему — про «Голос», про свои переживания перед выступлением, про девочек из команды, про то, как всё происходило за кулисами. Её глаза горели, голос звенел, а руки то и дело оживлённо жестикулировали. Она смеялась, вспоминала, снова возвращалась к каким-то деталям, делилась тем, что для неё сейчас было целым миром.       Дима слушал её с неподдельным интересом, поддерживал разговор, иногда дополнял, объяснял какие-то детали Светлане Геннадьевне, которая «Останкино» посещала только в съемочные дни, не участвуя отчего-то в ежедневных репетициях. Дима даже рискнул аккуратно вывести на обсуждение вопрос выбора песни для финального выступления Ники. Он напрямую спросил, есть ли у женщины какие-нибудь пожелания и догадки, рассуждал вслух, накидывал варианты. Хотелось сделать максимум для того, чтобы выступление Вероники в финале запомнилось абсолютно всем и зрителям, и телезрителям.       Пелагея же почти не вмешивалась. Сидела тихо, сдержанно, отвечала коротко, если к ней обращались, и снова замолкала. Её взгляд чаще всего был опущен — в тарелку, в чашку, куда угодно, лишь бы не встречаться ни с ним, ни с матерью. И только когда смотрела на Нику — в её глазах появлялось совсем другое выражение.       Мягкое. Тёплое. Трепетное.       И именно эти моменты Дима старался ловить чаще всего. Он мог не смотреть на неё открыто, мог быть вовлечён в разговор, отвечать, шутить, обсуждать, но всё равно — замечал. Как она чуть улыбается, слушая дочь. Как её взгляд задерживается на ней дольше обычного. Как в этой сдержанной, почти отстранённой блондинке, вдруг проявляется что-то очень живое, что-то незнакомое для него.       И в такие моменты внутри у него что-то тихо сжималось.       Почти до болезненного умиления.              Эта Пелагея — домашняя, спокойная, с этим тихим, бережным взглядом на дочь, казалась ему невероятно настоящей. И, может быть, именно поэтому такой недосягаемой.

***

      За окном начинало темнеть, а чай в кружках постепенно остывать. Дима перевел взгляд на дисплей своего мобильного телефона и чуть слышно присвистнул, чем обратил на себя внимание всех присутствующих за столом дам.       — У меня самолет через три часа, — пояснил Дима, аккуратно поднимаясь и-за стола. — С вами, конечно, очень хорошо… но если я сейчас не начну собираться, меня в аэропорту просто растерзают.       — И правда, засиделись, — согласно проговорила Светлана Геннадьевна, тоже поднимаясь и начиная собирать посуду. — Дима, спасибо тебе за приятную компанию, была рада снова вот так вот встретиться… Ты очень сильно изменился, повзрослел что ли.       — Ой, Светлана Геннадьевна, скажете тоже, — смущенно проговорил мужчина, радуясь, что за эти несколько часов ему все же удалось, хоть и немного, но растопить сердце хотя бы самой старшей Хановой. По началу с ней он себя вообще чувствовал, как нашкодивший мальчишка, а сейчас… Сейчас, кажется, слова женщины звучали вполне искренне. — И Вам большое спасибо за такой великолепный стол, я давно уже не ел такой вкусной еды, честное слово!       — Вот и обменялись дежурными комплиментами, — рассмеялась Светлана Геннадьевна, но похвалу с довольным видом все же принимая.       И вдруг снова повисла тишина. Та самая, которая наступает, когда разговор исчерпан, а расходиться всё равно немного неловко.       Пелагея почувствовала на себе взгляд матери раньше, чем подняла глаза. Тот самый — без слов, но с ясным посылом. Взгляд был достаточно красноречивым, чтобы Пелагея, тяжело вздохнув, всё же поднялась и приняла на себя роль провожающего.       — Пойдём, проводим твоего гостя, — коротко бросила она Нике, махнув головой в сторону прихожей.       Вновь хватаясь за дочь, как за спасительный круг, который поможет ей избежать очередного неловкого разговора с Биланом. Пелагея прошла вперед, позволяя Диме обменяться последними прощальными взглядами со своей матерью.       Вероника же охотно отозвалась на такое предложение Пелагеи, словно только этого и ждала. Она моментально оказалась рядом с Димой, ухватила его за руку, а второй — почти автоматически — потянулась к матери.       И так, втроём, они медленно направились на выход. Пелагея шла рядом, чувствуя эту сцепленность рук слишком остро. Слишком символично. Слишком неправильно и правильно одновременно.       У зеркала они остановились почти одновременно. Пелагея невольно подняла взгляд — и застыла. Отражение ударило неожиданно.       Трое. Рядом. Близко.       Ника — между ними, счастливая, светящаяся. Дима — спокойный, чуть наклонивший голову в сторону своих девочек. И она сама — рядом, чуть напряжённая, но всё равно так гармонично дополняющая эту картину.       Слишком цельную.       Слишком похожую на… семью.       Пелагея замерла. Глаза с легким прищуром всматривались в отражение. Дима тоже задержался, тоже жадно рассматривал их в отражении, и на секунду в его взгляде мелькнуло что-то совсем тихое, почти уязвимое — желание остановить этот момент, оставить его себе. Оставить себя в нем.       Она резко отпустила руку Ники и сделала шаг в сторону, ближе к двери, словно физически отталкиваясь от этого образа идеальной семьи. Словно напоминая ему, что вот дверь — пора уходить.       — Дим, а ты ещё придёшь? — тут же спросила Ника, будто ничего не заметив мгновенье. назад. — Я буду скучать… Очень.       — Я тоже буду по тебе очень скучать, малыш, — Дима мягко улыбнулся девочке, теряясь под её таки наивным и трепетным взглядом. Он легко наклонился к ней, чтобы глаза в глаза, и добавил: — Неделя пролетит быстро, правда. И мы встретимся вновь.       Пелагея стояла чуть в стороне, наблюдая. Слова застряли где-то внутри — их не было. Только ощущение, что она снова оказалась зрителем в собственной жизни.       Зрителем своей же ошибки.       Она смотрела на то, как легко Ника держит Диму за руку, как тянется к нему, как говорит с ним — открыто, искренне, без тени сомнений. И в этом простом, тёплом общении было что-то болезненно правильное, настоящее, естественное.       Внутренний голос вдруг снова заговорил об её самом главном решении. Он говорил тихо, почти вкрадчиво, но от этого не менее жёстко — она сама всё решила.       За себя. За него. За дочь.       Пелагея сама лишила свою дочь этого — ещё тогда, много лет назад, до её рождения, не оставив ни себе, ни ему возможности что-то изменить. Не спросив. Не объяснив. Просто поставив точку там, где, возможно, стоило бы подумать над пунктуацией.       А теперь она стояла здесь. Смотрела, как они прощаются. Как Вероника сжимает его руку, не желая отпускать Диму. Как Дима улыбается ей — мягко, по-настоящему. Как в этих простых жестах рождается что-то, что должно было быть в жизни этих двоих уже давно, с рождения.       Стояла. Смотрела. Молчала.       И вдруг — резкий звук с кухни. Что-то упало. И, спасибо, Господи, это было не её сердце. Кажется, это был грохот посуды. Кастрюли?       — Мам, всё в порядке? — сразу напряглась Пелагея, переводя взволнованный взгляд в сторону кухни. Хотелось сейчас убежать к маме, помочь, спрятаться.       — Я жива! — подала голос Светлана Геннадьевна, а после небольшой паузы добавила: — Ника, подойди-ка сюда, помоги мне!       Девочка нехотя отпустила Диму, быстро обняла его, прижалась на секунду — и убежала.       Пелагея нервно повела плечом, когда Дима перевел свой взгляд на неё. Если бы она не знала свою мать и её отношение к Билану, то она бы точно подумала, что это какой-то хитрый план, целью которого было вновь оставить их наедине друг с другом.       — Поль, ты сегодня прям образец немногословности, — с лёгкой усмешкой заметил Дима, все же прерывая затянувшуюся паузу. — Что-то не так?       — Всё так, Дим, — спокойно ответила блондинка, стараясь держаться ровно и уверенно. — Просто устала. Да и у тебя там такая идиллия с моей мамой и дочерь, не хотелось мешать. Только смотреть и наслаждаться.       — Сарказм чувствую в твоих словах, Пелагея Сергеевна, — тихо усмехнулся он, подходя ближе к выходу. — Но я правда рад, что сегодня был здесь.       Дима уже обулся, накинул куртку, поправил рукав — все движения были медленные, плавные, будто он и не спешил уходить, несмотря на ожидающий его самолет.       — У тебя будет неделя, что бы отдохнуть от всего, — расправляясь в полный рост, Дима остановился возле девушки, наблюдая за тем, как нервно она закусывает губа и заламывает пальцы, в ожидании, когда он наконец-то покинет их квартиру. Но он продолжил: — Отдохнуть от ранних подъемов, от дороги до «Останкино», от репетиций и… И от меня тоже.       — Последнее — особенно радует, — нервно усмехнулась Пелагея, все еще не поднимая на него свой взгляд, но уже увереннее открывая входную дверь.       Холодный воздух подъезда коснулся кожи. Она уже почти расслабилась, когда он почти ушел из её дома. Но он вдруг остановился.       Повернулся к ней.       Его руки легли на её плечи — осторожно, почти невесомо, но уверенно. Дима развернул её к себе, и, не давая времени ни подумать, ни отступить, накрыл её губы поцелуем.       Их губы встретились неожиданно. Сначала мягко, робко, как будто проверяя границы, но тут же поцелуй стал глубже, насыщеннее, обжигающе теплым. Пелагея ощутила, как сердце застучало сильнее, дыхание сбилось, а тело непроизвольно само прижалось к нему. Руки Димы скользнули вниз, охватывая талию, удерживая её, не давая отстраниться.       Сначала Поля, конечно, сопротивлялась мысленно, пытаясь удержать контроль, но каждая клетка её тела реагировала на его прикосновение слишком откровенно. Его губы были одновременно нежными и требовательными, и это мгновение словно растворило все стены, которые она так старательно выстраивала вокруг себя.       Поцелуй становился длиннее, глубже, полный эмоций, которые невозможно было сдерживать. Пелагея чувствовала, как растет внутренняя жара, как всё тело откликается на каждое движение, каждый вдох. Мир вокруг исчез — и плевать она хотела на то, что из соседней комнаты в любой момент может выйти или Светлана Геннадьевна, или Ника, или обе сразу.       Однако шум из соседней комнаты заставил Диму отстраниться первым. Мысленно он был этому даже благодарен, потому что еще мгновение и он бы не смог остановиться. К черту бы полетел и самолет, и все обязательства, и все приличие. Он всё ещё держал её за талию, не спеша отпускать, и легким касанием пальцев придерживал её подбородок, смотрел прямо в душу. В его взгляде было что-то одновременно триумфальное и нежное, как будто он выиграл самый ценный приз в своей жизни — её поцелуй.       — Не скучай, — тихо прошептал он ей на ухо, прикоснулся горячими губами к щеке и ушел.       Дверь закрылась.       Щёлкнул замок.              А Пелагея осталась стоять в коридоре — с учащённым дыханием, сбившимся сердцем и ощущением, что она полная дура.

***

      Всю неделю Пелагея провела в тихой, почти мучительной борьбе с самой собой. Чувства вырывались наружу, требуя внимания, но страх снова загонял их обратно, сдерживая, будто невидимыми цепями. Внутри всё бурлило: вопросы, сомнения, противоречия. Она уже не верила ни себе, ни принятым решениям.       И к концу недели для себя Пелагея уже всё решила. Она не могла позволить себе дать ему второй шанс. Нить, связывавшая их когда-то, была и без того слишком тонка, а теперь, казалось, вовсе вот-вот исчезнет. И пускай!       Это решение держало её на протяжении всей недели, словно тихий якорь, и теперь, в ожидании начала репетиций, она всё ещё цеплялась за него, чтобы не утонуть в волнении, страхе и смятении, которое Дима неизбежно пробуждал в ней каждый раз, когда она его видела.       Утро перед первой репетицией началось слишком хорошо. Даже подозрительно хорошо.              С утра к ней в комнату прибежала Ника, и они почти час провели, просто лежа в постели, болтая ни о чем, смеясь, перебивая друг друга и обсуждая за каждую мелочь. Потом Светлана Геннадьевна испекла на завтрак её любимую шарлотку — тёплую, с корицей, пахнущую домом и детством. А дороги, будто сговорившись, оказались абсолютно свободными, и они с Вероникой приехали на студию почти за час до назначенного сбора участников, родителей и наставников.       — Мам, ты идешь или как? — нетерпеливо окликнула Ника, уже стоя у одной из дверей и оглядываясь на неё.       Поскольку приехали они сильно заранее, решено было не сидеть в машине, а попытать удачу и найти свободное местечко где-нибудь на просторах телецентра. И, к счастью, репетиционный зал сегодня с утра был также свободен. Он словно продолжил эту приятную, теплую традицию сегодняшнего дня, в котором все складывается просто идеально.       — Иду-иду, — тихо ответила Пелагея и толкнула дверь в репетиционный зал. Сегодня не было репетиций. Сегодня было «родительское собрание» — разговор, планы, обсуждения. А потому внутри было так пусто, свободно.       — Ого, весь зал наш, — с восторгом проговорила Ника, взглядом цепляясь за все подряд. Мгновение и ее взгляд останавливается на гитаре. Ещё шаг и она успевает лишь произнести: — Смотри, как я умею!       Не думая ни секунды, Вероника с размаха провела по струнам электронной гитары, которая, кажется, была включена на максимум. Громкий звук тут разорвал тишину зала — резкий, неприятный, режущий слух.       — Ника! — Пелагея вздрогнула, от неожиданности не сдержавшись и прикрикнув на дочь. — А ну отойди от гитары!       Вероника поморщилась, но послушно отошла от инструментов.       — Просто сядь и подожди, пожалуйста, — попросила Пелагея, указывая дочери на место возле себя. — Через час всё начнётся, вот тогда скучать не будешь.       — Час? Это целая же вечность! — возмутилась Ника, запрыгивая на диван и скрещивая ноги между собой. Сидеть было скучно, молчать — тем более. — Мам, а спой что-нибудь… Ты же давно не пела. Всё равно делать нечего.       Ника взглядом указала матери на микрофонную стойку, что стояла посреди комнаты и, вероятно, точно также скучала тут одна. По крайней мере, Веронике думалось именно так, когда она смотрела на микрофон, к которому ей уж точно нельзя подходить. Ей — нет, а вот маме…       Пелагея на секунду задумалась.       Петь хотелось. Очень. В последнее время на это будто не оставалось ни времени, ни сил. С приездом в Москву вообще вся её обыденная, повседневная жизнь ушла на второй план. В приоритете была Ника и её участие в «Голосе». Ну и, конечно же, все эти душевные терзания и переживания.       А сегодня отчего-то было по-другому. Петь хотелось с самого утра, громко, во весь голос.       — Хорошо, — согласно кивнула Пелагея, поднимаясь с дивана и подходя к микрофону. — Но только если ты ничего больше не трогаешь!       — Обещаю! — тут же оживилась Ника и даже хлопнула в ладоши от предвкушения.       Пелагея на секунду закрыла глаза — и тихо начала петь. Старую песню. Ту самую, которую не исполняла уже много лет. С тех времён, когда всё было иначе. Когда она сама была другой.       Голос сначала звучал осторожно, будто она сама к нему прислушивалась. Но с каждой строчкой он становился увереннее, глубже, наполняя зал мягким, тёплым звучанием.

      Не для тебя придёт весна,       Не для тебя Дон разольётся,       И сердце девичье забьётся       С восторгом чувств — не для тебя.

      Дима шёл по коридорам «Останкино», на ходу просматривая что-то в телефоне, почти не глядя по сторонам. Всё было привычно — шум, люди, быстрые шаги, чьи-то голоса. Обычный, очередной рабочий день.       И вдруг он остановился. Словно кто-то резко потянул за невидимую нить. Сначала — просто звук. Голос. Чистый, живой, до боли знакомый. Он медленно поднял голову, прикрыл глаза и прислушался. А через мгновение пазл сложился — пела Пелагея.       Дима замер на месте, не двигаясь, будто боялся спугнуть этот момент. Голос доносился из-за приоткрытой двери одного из репетиционных залов — мягкий, тёплый, с той самой едва уловимой хрипотцой, которая всегда сводила его с ума.       После он все же медленно подошёл ближе, почти бесшумно, будто крался. Сам не понимая, зачем — ведь мог просто открыть дверь, войти, дать понять, что он здесь. Но он становился у самого входа, сталкиваясь взглядами с Никой.       Вероника заметила его раньше матери и уже хотела что-то сказать, перевать песню, но Дима мягко приложил палец к губам и прошептал едва уловимое «тсс». Девочка понимающе кивнула и замолчала, довольно переводя взгляд с матери на наставника и обратно.       И когда последняя нота растворилась в воздухе, раздались аплодисменты. Пелагея резко обернулась, явно не ожидая увидеть тут кого-то еще. Щеки тут же налились краской, когда она увидела довольную улыбку Димы, что смотрел на неё сейчас с каким-то восхищением.       — Давно я не слышал, как ты поёшь, — сказал Дима, подходя вглубь зала, поближе к ней. — Всё так же… красиво.       — Спасибо, — тихо ответила Пелагея, делая от него рефлекторно шаг в сторону и отводя глаза. Сердце предательски металось в груди, — Мы просто рано приехали… И, надеюсь, не помешали тут никому.       — Нет, конечно, нет, — покачал головой мужчина, с улыбкой наблюдая за тем, как она в очередной раз теряется перед ним. — Наоборот. Я как раз хотел бы с тобой поговорить, наедине.       В его голосе слышалось лёгкое напряжение, смешанное с теплом. Он провел всю ночь в мыслях о ней, тоже взвешивая и принимая для себя одно единственно верное решение.       — Отлично, я тоже хотела поговорить, — согласилась Пелагея и, обойдя его стороной, она вернулась к дочери, которая тихо-молча наблюдала за взрослыми. — Только, Дим, давай, после того, как все эти ваши собрания закончатся.       Дима взглядом проводил Пелагею до этого небольшого диванчика, на который она так легко уселась, а взгляд скользнул в сторону девочки, которая всё это время сидела чуть в стороне и наблюдала за взрослыми с явным недовольством.       — Я, кажется, кое-кого обделил вниманием, — с виноватой улыбкой произнёс он, подходя ближе.       Ника даже не стала скрывать свою обиду, но стоило Диме сделать шаг и протянуть руки, как вся её сдержанность растаяла. Она охотно позволила поднять себя на руки, привычно обвив руками его шею — так естественно, будто это был их ежедневный ритуал. Дима усмехнулся, прижал её чуть ближе к себе, на секунду коснулся лбом её виска и замер, слушая, как она торопливо, сбиваясь и перебивая саму себя, начинает выкладывать всё, что у неё накопилось за неделю разлуки.       Пелагея сидела напротив них, чуть откинувшись назад, и наблюдала. Она и сама не заметила, как её взгляд смягчился. В этом простом, почти невесомом жесте Димы было столько тепла, столько неподдельной лёгкости, что внутри невольно что-то отозвалось, словно она впервые позволила себе увидеть то, что раньше упрямо игнорировала.       Сходство.       Оно не бросалось в глаза сразу, не кричало о себе, но жило в деталях — в том, как Ника щурится, когда улыбается, в её живости, в жестах, в этой внутренней энергии, которая не даёт сидеть спокойно. Даже в том, как она сейчас держится за него, не задумываясь, не сомневаясь, словно это самое естественное место для неё.       И мысль пришла сама, без сопротивления, без привычного желания оттолкнуть её подальше.       Ника до невозможности — папина дочка.       Пелагея едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке было больше грусти, чем радости. Потому что вместе с этим простым и очевидным осознанием пришло другое — тяжёлое, почти глухое.       Она сама когда-то решила за всех, оборвав эту невидимую связь, не оставив ни шанса, ни выбора. А теперь сидела напротив, наблюдая, как они с такой лёгкостью снова находят друг друга, будто этих шести лет вовсе не было, будто между ними всё это время существовала невидимая нить, которую образовалась в момент рождения их дочери.       Пелагея опустила взгляд, на секунду закрываясь от этого ощущения, но почти сразу снова посмотрела на них. Потому что отвернуться уже не получалось. Да и не хотелось.