21
10 июля 2014 г., 22:45
Организационное собрание происходило прям в съёмочных декорациях «Голоса». Кресла и сцена были прятаны под плотным полиэтиленом. Шестерых финалистов, а также их родителей разместили на зрительных местах, наставники во главе с Аксютой стояли напротив них, рассказывая о всех организационных моментах, репетициях и о том, как и когда будет проходить финал. Который, к слову, намечен на двенадцатое декабря.
Поля быстро записывала в заметки всю информацию, особенно выделив дату окончания проекта. До него оставалось два месяца ровно. Поймав себя на мысли, что можно уже сейчас купить билеты обратно и, в общем-то, сэкономить на этом «раннем бронировании» неплохую сумму, Пелагея отчего-то взглянула на Билана… И чем дольше она всматривалась в него, тем сильнее таяла уверенность в том, что эти билеты им вообще потребуются по окончанию двух месяцев.
Дима же, в целом, на этом общем собрании держался отстраненно. Перебивать Юрия Викторовича ему не хотелось, да и не требовалось. Как-то дополнить или внести большей ясности для своих участников — он решил, что сделает это на первой репетиции. На первой индивидуальной репетиции. Индивидуальной. Что же это за подарок судьбы такой, а?
Взглядом сталкиваясь с внимательным и изучающими глазами блондинки, Дима прислонил ладонь к своим губам, а после улыбнулся. Тихо-тихо, незаметно, только для неё. Вообще просто хотелось смотреть на неё и улыбаться, как мальчишка, который впервые влюбился и сейчас готов и школу прогулять, и под дождем гулять, и все карманные деньги просадить ей на подарок.
К счастью, Аксюта достаточно быстро закончил свою речь, поблагодарил всех за присутствие и внимание, а после дал «добро» разойтись всем по своим делам. Дима попрощался со своим вторым финалистом, мальчиком-подростком, и его матерью, а после уверенно шагнул в сторону Ники и Пелагеи.
— Пелагея, я с тобой так не играю! — за спиной раздался укор, а после, не обращая никакого внимания на Диму, его подрезала и обогнала Гагарина, которая уже успела заключить блондинку в объятья.
Ну и как это называется?
— Полинка, привет, — с улыбкой ответила Пелагея, в ответ также крепко обнимая старую подругу, которая, к слову, во время всех этих официальных мероприятий взгляды на нее бросала чаще, ярче и выразительнее самого Билана.
— Так, Гагарина, а ты ничего не попутала? — наигранно строго произнес Дима, подходя к двум Полям, как можно ближе, чтобы никто другой не услышал их разговора. — Я вообще-то должен поговорить с… С матерью моей самой талантливой участницы!
Дима задорно подмигнул Веронике, которая также стояла между двумя девушками, ожидая от мамы дальнейших распоряжений — куда они сейчас пойдут, что будут делать и будут ли? Ника довольно улыбнулась своему наставнику, быстро протянув к нему руку, и встала возле него, от нетерпения переминаясь с ноги на ноги.
— Билан, имей совесть, успеете вы еще наговориться, а я её между прочим практически месяце выловить не могла! — поддерживая шутливый тон беседы, Полина с напущенной уверенностью развернулась в сторону друга, одной рукой продолжая держать блондинку за талию. — Дай поговорить, деспот!
— Ну вы тут еще подеритесь, — рассмеялась Пелагея, наблюдая за всем этим представлением. И на сердце было так легко, так хорошо, так весело. Словно им всем снова чуть за двадцать, а впереди целая ночь, в которую они планирую втроем ворваться, как в старые-добрые.
— Поль, ну мы же договаривались… — насупившись заметил Дима, который явно не ожидал появления такой сильной конкуренции. И он был почти на сто процентов уверен, что против Гагариной у него нет никаких шансов.
— Дим, давай, я сейчас немного поболтаю с Полей и потом подойду к тебе в гримерку, как и договаривались? — предложила Пелагея, действительно чувствуя перед Полиной вину. Обещала ей не пропадать, а по итогу что? Приходится Гагариной сейчас отбивать ее у Димы, и настроена она, кажется, максимально серьезно.
— Тогда я пойду с Димой! — подала голос Вероника, которая не желала простоять тут около матери еще непонятно сколько времени, пока она болтает со своей подругой.
— Правильно, Ника, пойдем мы с тобой от этих злых тёток есть мороженое, пускай они тут болтают сколько им вздумается, — проговорил Дима, которому ничего не оставалось кроме того, как принять условия Пелагеи и пойти дожидаться её у себя. Спасибо, что хоть вообще не отменила все.
— Только немного! Не хватало мне, чтобы она еще раз заболела! — бросила она в спину уходящему Диме и Веронике, которая весело подпрыгивала рядом с ним. На это Дима лишь согласно махнул рукой и скрылся с девочкой за поворотом.
— Ну прям семейная идиллия, — заметила Гагарина, когда Пелагея наконец-то перевела на неё взгляд. — Поль, а сколько Нике лет?
— В декабре будет семь, — спокойно ответила блондинка, но губы заметно сжались в напряжении. Почему-то ей казалось, что она уже знает каким будет следующий вопрос подруги. И почему-то она абсолютно не понимала, а что на него отвечать и отвечать ли?
— Ага… — задумчиво кивнула Полина, еще внимательнее всматриваясь с лицо Пелагеи, словно пыталась в нем найти ответ. — А у меня Андрюхе завтра семь лет исполняется. Ровесники получается?
— Полина, пожалуйста, не спрашивай у меня то, на что я не смогу тебе дать честный ответ, — шумно выдохнула Поля, оставляя за Гагариной право делать все выводы самостоятельно.
Пелагея помнила, как почти перед её самым отъездом Полина поделилась с ней радостной новостью о своей беременности. И не то, чтобы это было прям по плану, но Гагарина тогда от счастья светилась, когда подруге рассказывала о том, как тест сделала, как узнала, как Петя на радостях ей предложение сделал. Помнила поздравления и объятья, помнила, как они планы строили, как пообещала Полине ребенка её игрушками заваливать, а потом… А потом уехала, исчезла… И о том, что Полинка родила мальчика, Пелагея узнала уже только в Лондоне, из новостей, поглаживая уже свой огромный живот.
И, честно, Поля бесконечно была рада и благодарна за то, что Гагарина отчего-то не спешит её стыдить и выяснять причины такого поступка. Радует, что не обвиняет и не обижается.
— Ты не хочешь меня осудить? Ну, хоть немного. — Это не в моем стиле.
© Секс в большом городе.
***
Час. Целый час блондинки болтали о том, о сём, не замечая того, как бежит время. О новом браке, о жизни в Лондоне, о детях и их успехах, о прошлом и планах на будущее. И неизвестно сколько бы они так еще просидели, если бы за Гагариной не приехал муж. Все-таки у её сына завтра день рождения и нужно успеть закончить последние приготовления, пока мальчик не вернулся с няней из школы. Быстро поцеловав Пелагею на прощание, Полина в очередной раз взяла с неё обещания не пропадать и убежала, только и успевая ответить на звонок мужа. Пелагея же решительно направилась в сторону гримёрной Димы. Настолько быстро и настолько решительно, что сама себе удивлялась. Хотя, кажется, она эту решительность в себе взращивала всю последнюю неделю, а с различными вариациями предстоящего разговора она засыпала вот уже которую ночь подряд. Цель — ясна и понятна, отступать некуда. Аккуратно постучав в дверь и в этот раз все-таки дожидаясь разрешения пройти внутрь, Пелагея сразу же прикрыла за собой дверь и удивлённо обомлела. Вглядываясь в лицо дочери, что сейчас тихо-мирно спала на диване, Поля лишь шепотом проговорила: — А что у вас тут произошло? Вероника, свернувшись калачиком и подложив под свою щечку руки, выглядела сейчас просто сногсшибательно. На лице был нарисован незамысловатый аквагрим в виде бабочки, а вокруг рта виднелись уже засохшие следы от мороженного и какие-то крошки в уголках губ. Разглядывая дочь, Пелагея даже не сразу поняла, а как ей на все это реагировать — умиление, шок, негодование. Все смешалось в гримёрке Билана, как говорится. — Пока мать-кукушка с подружкой своей болтала, мы с Никой сходили вот в детское кафе… — начал было Дима, который сидел в кресле поодаль дивана, чтобы не тревожить сон ребенка. — Ну и результат нашего похода, так сказать, на лицо. — Я вот сейчас стою и не понимаю: смеяться мне или плакать, или начать ругаться, — с усмешкой проговорила Пелагея, все еще оценивая масштабы катастрофы. — Я её сегодня как отмывать-то буду, Дим? — Предполагаю, что с трудом, — стараясь изо всех сил сдержать улыбку, ответил Дима и поднялся со своего насиженного места, делая несколько шагов в сторону девушки. — Просто кто-то слишком долго пропадал. — Просто кто-то ведётся на все её капризы и не умеет говорить «нет» ребёнку, — недовольно покачала головой Пелагея, наблюдая, как Дима неторопливо направляется в её сторону. С каждым его шагом внутри становилось всё тревожнее. В голове лихорадочно мелькала почти ироничная мысль — вспомнить бы, как самой правильно говорить «нет» мужчине, который смотрит на тебя так… по-собственнически. — Может быть, когда-нибудь научусь, но обещать ничего не буду, — с лёгкой усмешкой ответил Дима, остановившись рядом. Он чуть наклонился к ней, понизив голос: — Мы вроде собирались поговорить. Давай пройдём в репетиционную, не будем будить Нику. Пелагея едва заметно кивнула. Его пальцы мягко коснулись её руки, направляя к выходу, и этот почти невесомый жест отозвался в её теле слишком ощутимо. В коридоре оказалось неожиданно пусто. Тишина, редкая для «Останкино», только усиливала ощущение, что, кажется, надвигается буря. Однако сейчас думать об этом не хотелось. Поля почти сразу высвободила руку, будто напоминая и ему, и себе самой о границах, и уверенно прошла вперед. Дима ничего не сказал, лишь молча открыл перед ней дверь в репетиционную., рукой указывая, что она может пройти внутрь. Сердца сейчас у обоих колотились бешено и совсем не в такт, совсем не в унисон. Оказавшись внутри, Поля почти сразу прошла вглубь комнаты, отмеряя расстояние между ними. Ей нужно было пространство, чтобы сейчас собраться и четко, по делу, сказать ему все, что она успела надумать за последнюю неделю. — Дим, тут такое дело… — начала она, не глядя на него. — Я не хочу тебя обидеть, но, мне кажется, что нам нужно ограничить наше общение. Определить рамки и границы, за которые нельзя заходить. Когда Пелагея все же подняла взгляд, она тут же об этом пожалела. В карих сейчас отражалось лишь непонимание и раздражение. Благо, Диме хватало сил на то, чтобы не перебивать её сейчас. И на том спасибо. — Все эти твои знаки внимания, поцелуи, касания — это неправильно. Так не должно быть, понимаешь? — уверенно продолжила Поля, держась, словно натянутая струна, под его тяжелым взглядом. Хотелось бы сейчас их вообще не видеть. — Я не смогу простить предательство, это выше моих сил. И начинать с тобой что-то заново я не планировала, я запретила себе, покупая билет до Москвы. Не планировала и не планирую. Пойми меня, пожалуйста, и просто перестань меня терроризировать собой… — выдохнула. Она старалась говорить ровно, но голос всё равно предательски дрогнул в конце. Повисла пауза. — Ты всё сказала? — спокойно спросил Дима, хотя от его наигранного «спокойствия» так и сквозило напряжением. Руки давно были сжаты в кулаках, взгляд непрерывно сверлил в блондинке дыру. Поля согласно кивнула. — Я не буду сейчас с тобой спорить. Для себя я всё понял, когда увидел тебя в первый раз, после возвращения… — Да ты меня даже не узнал! — тихо перебила она, но и Дима тут же её перебил. — Я тебя выслушал, теперь моя очередь, Пелагея, — чуть ли не срываясь на рык, резко оборвал Дима, но после тут же смягчился и продолжил. — Я не знаю, что ты там себе в своей голове напридумывала, что ты там решила и сама себе уже пообещала. Правда, Поль, что хочешь думай! Я просто хочу, чтобы ты знала и помнила — я всегда тебя любил. Да я был занозчивым идиотом, который решил, что об этом можно забыть, а ты все равно никуда не денешься. Каюсь. Но все те чувства, которые были тогда — это никуда не делось. И сейчас ничего не изменилось. Твой приезд и… И Ника… Вы во мне вообще все всколыхнули, перевернули, достали наружу все чувства. В два шага сокращая расстояние между ними, Дима слишком резко, слишком быстро оказался рядом с ней. Пелагея даже понять ничего не успела, пока обдумывала все слова, что он только что ей сказал. Дима осторожно коснулся её подбородка, заставляя поднять взгляд: — Любил и буду любить. Он наклонился, снова не оставляя ей никакого шанса на отступления. Поцелуй получился коротким, но слишком настоящим — не резким, не настойчивым, а скорее сдержанным, будто бы он сам до конца не был уверен, позволит ли она…? — Нет… — резко выдохнула Пелагея, со всей силы отталкивая его от себя. Она отступила назад, будто обожглась. — Да нет же! — уже громче, почти с отчаянием, почти прокричала. — Как ты не понимаешь? Это неправильно! Трясло. Слова срывались, голос дрожал, и она сама не сразу поняла, в какой момент на глазах появились слёзы. — Это неправильно. Ты не должен меня целовать, я не должна отвечать. Не должно быть ничего этого… — Пелагея руками обвела всю комнату, имея ввиду все то, что только что произошло. — Это всё в прошлом, слышишь?! Не трогай меня, пожалуйста, никогда… — Кто сказал, что это в прошлом? — тихо, но жёстко ответил Дима, делая шаг к ней. — Это сейчас. Здесь. С нами. И я больше не дам тебе страдать. Он попытался обнять её, но Пелагея тут же отшатнулась. — Нет. Я больше не верю тебе. Хватит. Она быстро вытерла слёзы, развернулась и направилась к выходу. Дверь за ней захлопнулась резко, почти оглушающе. Дима остался один. Несколько секунд он просто стоял, глядя в пустоту, где только что стояла она, а потом с силой провёл рукой по лицу, уже не сдерживаясь: — Господи, какая же ты дура! — тихо выдохнул он, уже без злости. И в этом не было ни раздражения, ни злости — только усталость и странная, почти упрямая уверенность, что это все ещё не конец.***
После того разговора Пелагея точку в общении с Биланом. Без громких слов, без объяснений — просто исчезла из его повседневности, оставив между ними холодную, выверенную дистанцию. Прошло полтора месяца. Теперь Нику на репетиции возила Светлана Геннадьевна, а Пелагея в это время взяла на себя дом — будто намеренно заполняя день делами, чтобы не оставалось ни сил, ни времени на лишние мысли. Сначала мать была откровенно недовольна таким раскладом, не понимая, зачем дочери снова прятаться, но постепенно втянулась. Вспомнила, как когда-то сама занималась Пелагеей, и с неожиданным азартом включилась в работу с внучкой. Светлана Геннадьевна будто вернулась на много лет назад — в то время, когда сама занималась карьерой Пелагеи. Теперь на её месте была Ника. Она с головой погрузилась в процесс: присутствовала на репетициях, обсуждала с наставником номера, помогала с выбором песен, искала решения, спорила, предлагала. В этом было столько жизни, столько знакомого азарта, что усталость от бесконечных поездок по Москве будто исчезла сама собой. Пелагее поначалу было неловко. Внутри неприятно тянуло чувство вины — из-за неё мать мотается по Москве, берёт на себя то, что должна была делать она. Но, наблюдая за тем, с каким интересом Светлана Геннадьевна включилась в процесс, Поля постепенно выдохнула. Она даже попыталась убедить себя, что, возможно, так и должно было случиться. Что всё наконец встало на свои места. Дима же отпускал это куда сложнее. Поначалу он злился — на неё, на себя, на этот разговор, который пошёл совсем не так, как он рассчитывал. Злился на её упрямство и на собственную беспомощность что-либо изменить. Но со временем эта злость сменилась другим — пониманием. Он дал ей пространство. Не потому что смирился. Не потому что отпустил. Просто понял, что иначе её не удержать. Тем более, что совсем скоро им всё равно придётся встретиться — на финале. И от этой встречи им уже никуда не деться. А пока он учился быть рядом иначе. Работа со Светланой Геннадьевной неожиданно стала для него той самой точкой равновесия. С ней было спокойно, понятно, по делу. Они быстро нашли общий язык, выстроили чёткий рабочий ритм, и в этом было что-то до боли знакомое — почти как раньше. Иногда, в коротких перерывах, они даже могли перекинуться парой личных фраз, и в такие моменты Дима ловил себя на мысли, что ему важно это доверие. Важно быть рядом хотя бы так. И, казалось, всё постепенно приходит в какое-то хрупкое равновесие. Пелагея — дома. Ника с бабушкой — на репетициях. А на почте уже лежат три билета до Лондона. До вылета чуть больше двух недель. Всё спокойно. Чётко. Всё было уже решено. И так бы всё и продолжалось, если бы Светлана Геннадьевна не разболелась прямо перед финалом. На самой финишной прямой. — Мамуль, ну чего ты разболелась-то? — тихо спросила Пелагея, заходя в комнату. Светлана Геннадьевна лежала, уткнувшись в подушку, с градусником в руке. Поля аккуратно забрала его и, бросив быстрый взгляд, нахмурилась. — Тридцать восемь и три… отлично. — Поль, я сегодня Нику не отвезу, — устало проговорила женщина, даже не открывая глаз. — И, если честно, в ближайшие дни вряд ли смогу. Сил совсем нет. — Ясно, — коротко отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего, разберёмся. Пелагея встала, прошлась по комнате, будто ища, за что зацепиться взглядом, лишь бы не смотреть на мать. Слова были простыми. Обычными. Но смысл их дошёл не сразу. Не отвезёт. Значит ей придётся самой… — Ты же понимаешь, что тебе придётся туда вернуться? — спокойно, но слишком точно заметила Светлана Геннадьевна, глядя на то, как дочь начинает суетится, перебирать пальцами и нервно поджимать губы. Пелагея замерла. — Это просто репетиции, мам, — слишком быстро ответила она, скрестив руки на груди. — Я отвезу Нику и… Посижу где-нибудь, подожду. Ничего сложного. — Конечно, — тихо усмехнулась женщина. — Только сидеть там негде теперь, репетиционные отдали на подготовку взрослого «Голоса». Репетиции происходят на сцене. С наставником. — Я не из-за него туда не ездила, — возразила Пелагея, а после сама чуть не рассмеялась из-за такого неубедительного оправдания, но отступать было уже поздно. — Просто… так было удобнее. — Поль, — мягко позвала её мать. — Ты от него бежишь, как от огня. Вот уже полтора месяца. Я не знаю, что у вас там произошло, что сейчас ты вот так вот... — Я не бегу, — резко отрезала Пелагея, но голос предательски дрогнул. Вдаваться в подробности произошедшего не хотелось. — Я просто не хочу снова всё это проживать. Она отвернулась к окну, сцепив пальцы так, что побелели костяшки. — Я помню, как это было, мам. Я помню, как потом собирала себя по кускам. И я не уверена, что у меня есть силы ещё раз через это пройти. — Но ты же уже через это проходишь, — спокойно отметила Светлана Геннадьевна, продолжая неотрывно следить за дочерью. — Просто по-другому. Издалека. — Я хотя бы контролирую это, — почти шёпотом парировала Пелагея, не собираясь сдаваться в этом беспочвенном споре. — Пока не вижу его — всё проще. Тише. Понятнее. Она замолчала, а потом тихо добавила: — Я обещала тебе, что больше не подпущу его к себе. И я сдержу это обещание. — Мне или себе ты это обещала? - усмехнулась Светлана Геннадьевна, понимая, что дочь её по уши запуталась во всей этой ситуации. — В общем, пей лекарства, — резко разворачиваясь к матери лицом и меняя тему, Пелагея решила закончить весь этот слишком риторический разговор. — А Нику я отвезу. Она быстро направилась к выходу. — Глупенькая ты у меня, — тихо прозвучало ей вслед. — Какая есть, мамуль, — ответила Поля, уже привычно с лёгкой улыбкой в голосе. А после вышла. Стоило двери закрыться, как улыбка исчезла. Пелагея прислонилась лбом к холодной стене в коридоре и на секунду прикрыла глаза. Внутри было слишком шумно. Она столько времени избегала этого. Строила вокруг себя удобную, безопасную дистанцию, где не было его взгляда, его голоса, его присутствия. А теперь всё рушилось. Сегодня ей придётся снова его увидеть. И сколько бы она ни убеждала себя в обратном — к этой встрече она не была готова.
