Привет из прошлого

      Конец ноября выдался неожиданно снежным. Зима, словно делая Веронике подарок, пришла в Москву раньше срока — уверенно, щедро, по-настоящему. Для Ники это было почти чудом. В Лондоне зима существовала скорее формально: без сугробов, без хруста под ногами, без того самого ощущения, что мир вдруг стал другим. Там и времена года будто не спешили сменять друг друга — всё было ровным, спокойным, чуть серым.       А здесь снег — настоящий, живой.       Москва тоже менялась. Город будто спешил догнать зиму и перегнать календарь — гирлянды, огни, украшенные витрины, первые ёлки на площадях. Всё это появлялось постепенно, но с таким размахом, что сложно было не остановиться и не засмотреться. Даже Пелагея ловила себя на том, что не помнит, чтобы когда-то раньше город так преображался.       В этой суете, в огнях, в предвкушении праздника ноябрь переставал быть серым и противным. Даже «Останкино» с его телевизионным блеском, новогодними декорациями и огромной ёлкой у входа уже не пугал так сильно. Хотя переступать его порог все же волнительно и тревожно.       — Всем привет, а я маму наконец-то привела! — радостно и слишком громко объявила Ника, едва они с Пелагеей вошли в павильон.       Её голос прозвучал так звонко, что разрезал привычный шум студии, мгновенно привлекая внимание. Кто-то обернулся, кто-то улыбнулся, кто-то просто отметил их появление краем глаза.       Пелагея невольно сжала пальцы на ремешке сумки.       Слишком громко. Слишком заметно.       Она не сомневалась: его карие уже смотрят на неё.       Пелагея медленно выдохнула, стараясь сохранять спокойствие, и всё-таки подняла взгляд, быстро пробегаясь по залу. В глаза попадались знакомые и не очень лица — музыканты оркестра, модераторы, суетящиеся ассистенты, даже, кажется, один из участников команды Димы, тот самый мальчик, про которого Ника что-то увлечённо рассказывала накануне. А его самого — не было.       И от этого внутри что-то странно сжалось. Пелагея не должна была его искать, но всё же искала.       Ника тем временем уже успела выскользнуть из её поля зрения и, как оказалось, направилась как раз к тому самому мальчику. Максим — да, кажется, именно так его звали. Вероника рассказывала о нём — что сначала они будут вместе репетировать номер с наставником. Голос дочери быстро растворился в общем гуле, в лёгкой суете перед началом репетиции, а Пелагея осталась чуть позади, словно не до конца решившись войти в этот мир обратно.       Она уже почти убедила себя, что всё обойдётся, что, возможно, им удастся разминуться, что этот день ещё можно пережить, не сталкиваясь с ним лицом к лицу… как вдруг за спиной раздалось тихое, почти насмешливое:       — Какие люди и без охраны!       Голос прозвучал слишком близко. Настолько близко, что Поле не удалось сдержать испуганного вздоха. Она обернулась — резко, почти на вдохе — и на мгновение словно задохнулась, словно забыла, как это делается.       Дима стоял совсем близко. Слишком близко. Смотрел так, будто не видел её не полтора месяца, а целую жизнь. И, кажется, правда не верил, что она сейчас перед ним.       Он заметил их ещё в коридорах — ещё тогда, когда они с Никой только поднялись на нужный этаж и направились в сторону павильона. А он всё это время шёл следом, не решаясь окликнуть, не желая спугнуть. Просто смотрел. Вдыхал знакомый, до боли родной запах её парфюма.       Пелагея хотела что-то сказать, хотя бы банальное «привет», хотя бы кивнуть, но слова застряли где-то внутри, предательски не находя выхода.       — Неужели сама Пелагея соизволила почтить нас своим присутствием?       Голос Яны прозвучал громко и живо, мгновенно разрезав это напряжение. Она, как всегда, появилась вовремя — или, наоборот, совсем не вовремя. Передав сына на руки Диме, она тут же обняла Пелагею, легко, по-дружески, но с явным любопытством во взгляде.       — Я уже начала сомневаться, что ты вообще ещё в России, — добавила она, отстраняясь.       — Сама не верю, что меня всё-таки вытащили на репетиции, — сдержанно улыбнулась Пелагея, обнимая её в ответ. — А ты чего тут?       — Я? Контроль, надзор и моральная поддержка, — усмехнулась Яна, но взгляд её уже скользнул между ними двумя, цепко, внимательно. — А вообще вот новую концертную программу с этим дядькой серьёзным готовим.       — Привет, — спокойно, с едва заметной теплотой в голосе сказал Дима, когда взгляд обеих девушек переключился на него в ходе их небольшого разговора.       — Привет, — тихо ответила Поля, тут же опуская взгляд, не выдерживая такого прямого зрительного контакта.       И снова пауза.       Яна внимательно переводила взгляд с одного на другого, явно считывая больше, чем они хотели показать. Пелагея упрямо рассматривала пол, будто там было что-то невероятно важное, а Дима, не скрываясь, смотрел на неё — с тем самым спокойным, чуть усталым вниманием, в котором слишком многое читалось.       — Может, мы уже начнём репетицию, раз все в сборе? — раздался голос мужчины. Кажется, это был отец Максима. Кажется, он был недоволен. — Некоторые тут вообще-то уже третий час торчат…       Репетиции стояли так, что первые два часа команда репетировала с одним участником, потом на третий час приходил второй конкурсант — репетировали общее выступление, а после два часа индивидуальной репетиции уже второго участника.       — Да-да, начинаем, — будто очнувшись, кивнул Дима и, передав Яне ребёнка, направился к своим участникам.       Яна лишь проводила его взглядом, а затем с лёгкой, почти заговорщической улыбкой снова посмотрела на Пелагею, которая всё-таки подняла глаза.       — Так, — тихо, но уверенно произнесла Рудковская, беря блондинку под руку, — сейчас мы с тобой идем вот туда, и ты мне всё рассказываешь. Поняла?       Ответа она, впрочем, не дождалась — просто повела Пелагею за собой, на зрительские места позади кресел наставников, не оставляя шансов на отступление. А Поля и не собиралась отступать, у неё на этой подводной лодке ещё три часа веселья запланированы. Она лишь тихо усмехнулась про себя, позволяя увести себя в сторону, и, уже опускаясь на место, не удержалась — снова посмотрела туда, где стоял он.       Дима стоял к ним спиной, что-то объясняя детям, уже полностью находясь в процессе, уже в роли собранного и уверенного наставника.       И только плечи были чуть напряжены.       Этот день действительно обещал быть долгим.

***

      Эта репетиция стала для него испытанием на прочность. Пелагея была здесь. В нескольких метрах. Живая, настоящая, но такая недосягаемая.       Дима ловил себя на том, что смотрит на неё каждый раз, как только выпадала хоть малейшая пауза. Не специально — это происходило само собой, почти рефлекторно. Будто взгляд сам искал её среди людей, среди движения, среди шума репетиции.       А она будто не замечала!       Сидела рядом с Яной, что-то оживлённо рассказывала, иногда наклоняясь ближе, иногда откидываясь назад и смеясь — легко, искренне, беззаботно. Этот смех разрезал пространство, заставляя на секунду замирать всё вокруг. Даже репетиция несколько раз сбивалась — дети теряли ритм, музыканты переглядывались, кто-то тихо улыбался.       Любого другого на её месте он бы давно остановил. Жёстко, без лишних слов. Попросил бы покинуть репетицию и больше не появляться. Но только не Пелагею.       Всего полтора месяца они не виделись, а ощущение было такое, будто прошла целая жизнь. Он успел привыкнуть к её отсутствию внешне — да, смирился, перестал искать глазами в коридорах, перестал ждать встречи на репетициях. Но внутри стало только хуже.       Дима скучал.       По её улыбке, по тому, как она невольно прикусывает губу, когда задумывается, по мягкому свету в глазах, по по этому заразительному смеху.       И от этого становилось не по себе.       Семь лет он о ней не думал. Не вспоминал. Не возвращался мыслями. Жил, дышал, строил что-то своё, даже какие-то отношения у него были — и, казалось, был в этом честен. А теперь Поля снова появилась в его жизни — и будто стерла эти годы. Словно не было никакого расстояния, никакого времени. Только пауза, слишком длинная пауза между двумя вдохами.       Говорят, со временем чувства проходят. Он бы рассмеялся в лицу тому, кто так говорит. Потому что уверен, что настоящие чувства не проходят. Они просто прячутся где-то глубоко, в тех чертогах памяти, куда человек сам не заглядывает. И живут там тихо, почти незаметно… до тех пор, пока что-то, или кто-то, не вернёт их обратно к жизни.       От размышлений о большом и светлом чувстве, о странных поворотах судьбы и какой-то почти насмешливой несправедливости жизни Диму отвлекла необходимость вернуться к работе — вместе с ребятами нужно было прогнать общую песню под новую аранжировку. Поднимаясь на сцену, на ходу поправляя наушник и проверяя микрофон, он всё равно не сводил взгляда с Пелагеи, будто боялся упустить тот самый момент.       Раз. Два. Три.       Музыка.       Глаза в глаза.       Пелагея дрогнула почти незаметно, но для него — слишком явно. Первые аккорды, разлившиеся по павильону, будто выбили воздух из лёгких. Она узнала её сразу.       Это была та самая песня из того самого альбома.       Тот, что рождался ещё тогда, когда они были вместе — в их первой съёмной квартире, наполненной смехом, разговорами до утра и той самой первой любовью: яркой, искренней и немного наивной. Они учились чувствовать, слышать друг друга и просто быть рядом. Она услышала этот альбом раньше всех — не готовый, не вылизанный, ещё живой. Помнила, как по вечерам Дима включал ей демо, как менял строчки, как искал нужную интонацию. Этот альбом она знала почти наизусть ещё до его выхода.       А потом они расстались.       И в первый год после этого Пелагея слушала этот альбом уже одна — упрямо, болезненно, по кругу. До хрипоты. До того состояния, когда каждая песня перестаёт быть музыкой, а становится воспоминанием, историей.       Все остальные альбомы она слушала уже как все — в интернете, после официального релиза. Но этот навсегда остался только их историей.       По павильону плавно распространялась песня «Я тебя помню».       Первый куплет исполнял Максим — второй финалист команды Билана. Ровно, правильно, по-учебному. Пелагея слушала, но держалась. Это было знакомо, но пока ещё далеко.       Однако когда припев начала петь Вероника — всё изменилось.       И Пелагея не понимала от чего больше сейчас захватывало дух — от пения дочери или от того факта, что Ника эту песню слушала ещё в младенчестве. Она, конечно, не могла помнить эту песню, но сейчас…       Сейчас её дочь пела эту песню — звонко, чисто, почти по-детски. И в то же время Поля слышала в ней какую-то необъяснимую глубину, от которой внутри всё сжималось.

И, возможно, ты почувствуешь тогда…

Я тебя помню, я тебя помню…

      Дима внимательно следил за тем, как меняются эмоции на лице Пелагеи — как она сначала замирает, как опускает взгляд, как делает чуть более резкий вдох. И внутри у него всё ликовало, тихо, беззвучно, но от того не менее ярко и ощутимо. В конце концов, помнил здесь не только он.       Это было видно — в каждом её движении, в каждом взгляде, в том, как она будто пыталась удержаться и не могла.       Во втором припеве он вступил сам. И в этот момент всё действительно встало на свои места. Он пел и не отрывал взгляда от неё ни на секунду, будто между ними больше не было ни людей, ни сцены, ни этих бесконечных месяцев… лет разлуки.

Это наедине кажется странным,

Может быть, эта грусть утром растает,

Сердце порою так непостоянно,

Только тебя сейчас мне не хватает…

      — Да, люди мои любимые, вот это вы, конечно, погрязли во всей этой истории, — негромко произнесла Яна, когда последние звуки музыки растворились в воздухе, а сцена опустела, будто вместе с ней на мгновение опустела и вся жизнь вокруг. — Запутались и теперь мучаете друг друга.       Рудковская сидела чуть в стороне, откинувшись, но при этом каким-то странным образом оставалась в центре происходящего — наблюдала, улавливала, складывала детали. Взгляд у неё был внимательный, почти профессионально цепкий, и в то же время — удивительно тёплый. Не осуждающий. Понимающий.       Пелагея почувствовала этот взгляд кожей. Сначала напряглась, потом медленно повернула голову в сторону собеседницы.       — Что, прости? — переспросила она, хотя прекрасно слышала. Просто нужно было время — собраться, закрыться, отодвинуть от себя то, что только что всколыхнула эта песня.       — Я говорю, как они звучат — Дима и Ника, — Яна чуть наклонилась вперёд, переплетая пальцы, словно выстраивая мысль, — Это ведь не просто «хорошо». Там есть связь. Такая, которую не выучишь, не сыграешь, не выстроишь на репетициях. Она либо есть, либо её нет.       Пелагея невольно перевела взгляд на сцену, где ещё несколько секунд назад стояли они — Дима, Ника… и эта музыка между ними. Сердце неприятно сжалось.       — Ян, если ты сейчас снова хочешь начать тему про то, что мне нужно рассказать Диме, что Ника его дочь… — голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, — то, правда, не стоит. Мы с тобой просто поссоримся.       Яна мягко усмехнулась, покачав головой. В этом жесте не было ни раздражения, ни давления — только лёгкая усталость человека, который слишком ясно видит чужую защиту. Со стороны-то оно всегда все понятнее и проще.       — Ты ведь сейчас не со мной спорить пытаешься, Поль, — спокойно сказала она. — Ты сама с собой споришь. Убедить себя пытаешься в том, что сделала все правильно.       Пелагея отвела взгляд, скрестив руки, будто пытаясь физически удержать себя в собранном состоянии, чтобы не переходить в открытую защиту и нападение.       — Ладно ты… — продолжила Рудковская, чуть тише, чтобы слышала только Поля. — Ты тогда была девчонкой совсем юной ещё. Слишком много чувств, слишком мало опыта. Любовь через край, страх через край. Не справилась — сломалась. Это понятно.       Она на секунду замолчала, давая словам улечься.       — Но Дима… — продолжила Яна уже с другим оттенком в голосе, с более явным напором. — Я наблюдала за ними — за Димой и Никой. И знаешь, что меня больше всего удивляет? Не то, что он не знает. А то, что он как будто чувствует… и боится это осознать, принять!       — Я его убедила, что он не отец, — коротко бросила Пелагея, предпринимая вторую попытку закончить этот неприятный разговор.       — Убедила? — Яна чуть приподняла бровь, но голос остался мягким. — Поль, такие вещи не словами убеждаются. Это не логика. Это ощущение. А от него не убежишь.       Она наклонилась чуть ближе, почти незаметно:       — Ты боишься не того, что он узнает. Ты боишься того, что тогда придётся признать — ты всё ещё его любишь. И всегда любила. И если ты в этом признаешься, то тогда вся эта стена… просто рассыпется.       Пелагея сжала губы, чувствуя, как внутри что-то болезненно дрогнуло. Слова попадали точно в цель, но признавать это по-прежнему не хотелось.       — Это не позиция, это не границы, — тихо продолжила Яна. — Это твой очередной побег. Ты все время куда-то бежишь, бежишь, бежишь… И сама не знаешь зачем!       — Яна, мы сейчас правда поссоримся, — выдохнула Пелагея, и в голосе прозвучала уже не злость, а отчаянная просьба остановиться.       И в этот момент:       — Так, девочки, давайте только без драк, — раздалось снизу.       Обе вздрогнули. Почти синхронно наклонились вперёд.       Дима стоял внизу, чуть запрокинув голову, и смотрел на них с той самой улыбкой, от которой у Пелагеи внутри всё непроизвольно сжималось. Лёгкой, тёплой… слишком знакомой. Он явно был здесь уже какое-то время.       — А ты чего сюда пришёл? Подслушивать и улыбкой своей накрахмаленной светить? — резко бросила Пелагея, даже не пытаясь скрыть раздражение. На самом деле — не только на него. По большей степени, это все должно было достаться Рудковской.       — Вот те здрасте, получил ни за что, — спокойно проговорил Дима, поднимаясь к ним. — У нас перерыв. А у меня к тебе, Пелагея, есть заманчивое предложение.       Он остановился рядом. Слишком близко.       Она даже не посмотрела на него, только сильнее сжала руки.       — Пойдём поговорим. Нам есть что обсудить, — Дима протянул ей открытую ладонь, наивно пологая, что она сейчас так спокойно согласится и пойдет с ним по первому же его велению.       — Если ты не заметил, я сейчас разговариваю с Яной. Это во-первых. — медленно, четко и с расстановкой проговорила Пелагея, все же поднимая на него свой до чертиков разъяренный взгляд. — А во-вторых — тебе показалось. Нам с тобой обсуждать нечего. Я уже всё сказала.       Дима задержал взгляд на её лице чуть дольше, чем нужно, будто пытался поймать хоть одну трещину в этой холодной маске. Потом перевёл взгляд на Яну:       — Яночка, ты не будешь против, если я у тебя собеседницу украду?       — Нет, но только обязательно с возвратом, — мягко улыбнулась Рудковская, отодвигаясь чуть в сторону, заодно притягивая за собой сына, чтоб случайно под руку не попал. — Иногда людям нужно закончить разговор, который они начали много лет назад.       Пелагея только и успела повернуть голову, чтобы возразить, но на мгновение ухо обожгло чужое дыхание, слишком близкое:       — Отлично. Не хочешь по-хорошему, значит будет по-моему.              И в следующую секунду мир буквально, в прямом смысле этого слова — перевернулся. Дима легко, почти без усилия подхватил блондинку на руки и закинул себе на плечо.       — Дима! Ты… ты что делаешь?! — выдохнула она, теряя равновесие и окончательно — контроль над ситуацией.       Однако Дима уже ничего не слышал, он уже шёл к выходу со съемочного павильона. Уверенно и быстро, будто боялся, что если остановится — отпустит.       В зале повисла пауза. Та самая, когда никто не сразу понимает, что вообще произошло. Ника сначала замерла, широко раскрыв глаза, а потом резко подбежала к Яне:       — Куда это он понёс мою маму?       Яна мягко обняла Веронику, не отрывая взгляда от удаляющихся в темноте её родителей молодых людей:       — Не знаю, куда он её понес, но вроде как обещал вернуть, — с нескрываемой на лице улыбкой, Яна лишь чуть сильнее прижала к себе девочку, не давая ей ни малейшего шанса на переживания. — Иногда, Ника, чтобы всё стало на свои места… нужно просто перестать бояться!