Привет из прошлого

      — Отпусти! Отпусти, кому сказала! — голос Пелагеи звенел на весь коридор, цепляясь за стены, за людей, за собственное напряжение, которое с каждой секундой только росло, но Дима даже не замедлил шаг, будто её сопротивление лишь укрепляло его решимость не отпускать. — Что за детский сад? Билан, блин, отпусти меня!       Дима шёл быстро, уверенно, почти упрямо, прижимая её к себе. И в этом упрямстве было слишком много всего — злости, накопленной за эти недели, отчаяния, которое он старался не показывать, и страха, что если сейчас отпустит, то снова потеряет.       — Что, Билан, открылся сезон на молодых мамочке? — с ленивой усмешкой бросил Дмитрий Нагиев, облокотившись о стену, как будто наблюдал не за сценой, а за очередным спектаклем. — Да, семья под ключ, — легко отозвался Билан, даже не остановившись, — а сейчас, если не против, мы пройдём.       И только когда дверь гримёрки с глухим щелчком закрылась за их спинами, мир наконец перестал шуметь.       Тишина обрушилась резко.       Дима аккуратно, почти осторожно поставил Пелагею на ноги, но руки не убрал сразу, словно боялся, что она исчезнет, стоит только ослабить хватку. Он смотрел на неё долго, внимательно, жадно, будто пытался за эти секунды наверстать всё то время, что они провели порознь.       — Так и будешь молчать? — первой не выдержала Поля, делая шаг назад, вырываясь из этого взгляда. — Ты хотел поговорить — говори. У тебя, между прочим, перерыв не резиновый.       Он усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней лёгкости.       — Поговорить, да… — тихо повторил он, проводя рукой по волосам. — Ты объясни мне одно. Что это было? Все эти прятки, исчезновения… Я сказал, что чувствую. Поцеловал тебя. А ты ведёшь себя так, будто я… не знаю… преступление какое-то совершил!       — А разве это не так? — её голос сорвался. Внутри всё снова поднялось — боль, злость, страх. — Дима, мы расстались семь лет назад. Семь. И это была твоя инициатива. Ты сам всё разрушил.       — Моя? — Дима резко усмехнулся, а в глазах мелькнула тень обиды и разочарования. — Ты уехала. Просто исчезла. Ни записки, ни объяснений. Я тебя по всей Москве искал, как идиот, а потом оказалось, что ты вообще к черту на куличики уехала… В Лондон ей захотелось видите ли!       — Искал? — Пелагея горько усмехнулась. — Дима, ну хоть себе не ври… И мне, пожалуйста, тоже. Все-таки не первый год знакомы.       Он резко выдохнул, провёл рукой по волосам, будто пытаясь сдержаться от очередного резкого слова.       — Зачем ты снова прячешься за тем, что было? Зачем за прошлое держишься? — голос стал ниже, тише, но от этого становилось лишь тяжелее. — Этого больше не будет. Я изменился.       — Вот именно, — Пелагея покачала головой, отступая. — Не будет. Потому что уже ничего не будет, как раньше.       Она развернулась к двери, делая шаг, но он перехватил её раньше, перекрыв путь.       — Нет. — резко ответил Дима, сталкиваясь с её возмущенным и недоумевающим взглядом. — Мы не договорили.       — Мы всё друг другу сказали, — устало выдохнула она, обходя его и уходя вглубь комнаты, словно отдаляясь не только физически, но и внутренне. — Ты высказался. Я высказалась. Всё.       — Это не разговор, — на тяжелом выдохе, держась из последних сил. — Это снова какие-то игры в догонялки, кошки-мышки, где ты от меня убегаешь.       — Так не догоняй! Я хочу от тебя убежать, как можно дальше… — Пелагея обернулась, и в её глазах было слишком много правды. — Ты не думал об этом?       Дима на мгновение замолчал, потом выдохнул резко, будто собираясь с силами.       — Я облажался, — признался прямо, открыто, честно. — Да. Был не прав. Причинил тебе боль. Я это понимаю. И мне жаль. По-настоящему жаль. Но жизнь даёт второй шанс, Поля. Даёт, чтобы всё исправить. Чтобы попробовать снова.       Она слушала, не перебивая, но с каждым его словом в ней будто что-то сжималось всё сильнее.       — Второй шанс… — повторила она тихо с усмешкой. — Ты знаешь, сколько стоит этот шанс? Сколько потом за него платят?       — Я не дам тебе больше страдать, — шаг к ней, осторожный, почти просящий.       — Ты не можешь этого гарантировать! — срывается на крик. — А я больше не могу рисковать!       Тяжёлая, давящая тишина. Словно затишье перед бурей.       — И вообще… — она отвела взгляд, — куда я тебе такая? С ребёнком? С прицепом?       — Не называй её «прицепом», — Дима даже не дал ей договорить. — Ника… она с первой секунды не была для меня чужой. Понимаешь? Ни разу.       Эти слова задевали. Слишком глубоко. Пелагея на мгновение закрыла глаза, будто от этого можно было спрятаться.       — Ты говоришь так, будто… — она усмехнулась сквозь боль, — будто я сейчас поверю и брошусь к тебе. Но нет, Дим, не будет. Я не смогу. Не хочу снова через это проходить.       — Да почему?! — сорвался он, наконец, голос поднялся, прорвав всё его терпение. — Почему ты так держишься за старые обиды и в упор не видишь того, что происходит в действительности?!       — Потому что я это прожила! Отболела! И я не выдержу этого во второй раз! — выкрикнула Пелагея, и в этот момент в ней что-то окончательно сломалось.       Она резко развернулась, метнулась к двери и с силой ударила по ней ладонями.       — Открой! Открой эту чёртову дверь! — слёзы уже текли, свободно, не спрашивая разрешения. — Я не хочу здесь находиться! Слышишь?!       — Да успокойся ты! — Дима резко перехватил её, прижимая к себе, будто удерживал не только тело, но и всё то, что вот-вот должно было вырваться наружу.       — Не трогай меня! — Пелагея задыхалась, голос срывался, ладони упирались ему в грудь, но силы уже подводили. — Отпусти! Убери свои руки! Ты не имеешь права… не имеешь!       Она билась не столько против него, сколько против самой ситуации, против этого возвращения, против чувств, которые снова поднимались внутри, как буря.       — Хватит! — Дима резко развернул её к себе, почти рывком.       И снова — поцелуй.       Но уже не тот, что раньше. Не осторожный, не проверяющий. Этот был отчаянный, резкий, почти болезненный. Как попытка заставить замолчать. Как попытка удержать. Как будто он цеплялся за неё, пока она окончательно не ушла.       И вкус был другой — солёный.       Она замерла лишь на мгновение — короткое, почти несуществующее.       И тут же оттолкнула его.       — Всё? — голос дрожал, ломался, но в нём уже звучала истерика. — Счастлив? Опять решил, что вот так всё просто решается?!       Пелагея отступила назад, тяжело дыша, проводя рукой по лицу, но слёзы только сильнее текли. И в этот момент что-то внутри окончательно сорвалось.       — Чего ты от меня хочешь, Дим?! — голос сорвался на крик. — Ты уже всё сделал! Ты уже всё разрушил!       Он растерянно смотрел на неё, пытаясь что-то сказать, но не успевал.       — Ты даже не представляешь… Ты вообще не знаешь, как это было… — она нервно усмехнулась, но эта усмешка тут же распалась. Слова начали сыпаться сами, быстрее, чем она могла их остановить: — Я собирала вещи и ревела. В самолёте ревела. С этим чёртовым тестом в руках сидела и ревела… Это был худший год в моей жизни…       — Поля… — Дима попытался сделать шаг к ней навстречу, остановить, успокоить!       — Не смей! — она резко отступила. — Не смей сейчас делать вид, что тебе жаль!       И дальше уже было не остановить. Злость, обида, боль — всё, что она так долго держала внутри, накрыло её с головой. Настоящая истерика. Сбившееся дыхание, дрожащие руки, слёзы, которые она больше не контролировала.       — Я хотела, чтобы ты был рядом! — выкрикнула Пелагея, голос сорвался окончательно. — Хотела, понимаешь?! Когда мне было страшно, когда я не знала, что делать, когда я просто сидела одна и не понимала, как жить дальше!       Она смотрела на него сквозь слёзы, уже не скрывая ничего.              — А где был ты? — горькая усмешка. — Концерты, тусовки, пиар-романы… Красиво жил, да?       Дима замер.       — Я тебе эту жизнь сама дала, Дим! — голос снова взлетел вверх. — Сама ушла, сама исчезла, чтобы ты жил спокойно, без проблем, без обязательств! Без ночных дежурств у детской кроватки! Без коликов и первых зубов! Чтобы ты ни о чём не думал!       Пелагея почти захлебывалась словами.       — Я одна всё это проживала… — уже тише, но от этого только тяжелее. — На первом УЗИ — одна. Когда Ника впервые пошевелилась — одна. В магазине, выбирая ей первые пеленки, бодики, коляску — одна. В роддоме… тоже одна.       Он смотрел на неё, не двигаясь. — Потому что у меня не было другого выбора. — Пелагея зажмурилась, секунда паузы. — Я смотрела на неё… и видела тебя. В каждом взгляде. В каждом движении.       Слёзы текли уже без остановки.       — И знаешь, что самое страшное? Я тебя всё равно любила… — Она открыла глаза и посмотрела на него прямо. — Ненавидела. Проклинала. Хотела забыть. Но любила.       Дима будто перестал дышать.       — Я научилась жить без тебя. Правда научилась. Не ждать, не искать, не вспоминать каждую секунду — Она вытерла слёзы, но это уже ничего не меняло, ситуацию было уже не спасти. — И когда у меня это получилось… Когда стало легче… Ты снова вернулся в мою жизнь.       Антракт.       — И я не хочу обратно. Не хочу снова туда, где больно. Понимаешь? Не хочу.       Дима смотрел на неё так, будто только сейчас начал понимать масштаб всего только что сказанного. Будто каждая её фраза с запозданием догоняла его, врезалась в сознание, ломала привычную картину мира, в которой до этого момента всё было куда проще и удобнее. Будто только сейчас до него по-настоящему дошло, что именно он тогда разрушил.       И вдруг — тихо, почти шёпотом, потому что всё остальное в этот момент просто перестало иметь значение:       — …что ты сказала про Нику?       Слова повисли в воздухе, тяжёлые, словно чужие и невозможные.       И в следующую секунду его будто накрыло. Сначала — непонимание. Резкое, глухое. Как если бы мозг просто отказался принимать услышанное.       Ника. Его. Дочь.       Дима медленно выпрямился, отступая на полшага, будто ему вдруг стало не хватать воздуха. В груди сдавило так, что вдох сделать оказалось почти невозможно.       Все эти три месяца. Все взгляды. Все странные, необъяснимые ощущения рядом с девочкой. Это странное тепло, эта лёгкость, с которой он к ней тянулся. Её смех. Её жесты. Этот прищур…       Сложилось.       Слишком резко. Слишком больно.       Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь проснуться, стереть это, вернуть всё назад, в ту реальность, где всё было проще. Но не получалось. Внутри стремительно поднималось что-то тёмное, тяжёлое.       Злость.       На себя, в первую очередь. За то, что не понял. Не почувствовал. Не увидел. За то, что жил все эти годы, не зная, что у него есть дочь. За то, что пропустил. Каждый день. Каждый месяц. Каждый чёртов момент её жизни. Первая улыбка. Первые шаги. Первые слова.       Он сжал челюсть, чувствуя, как внутри всё срывается.              А следом — обида.       Резкая, болезненная, почти детская в своей остроте.       — Ты… Ты почему мне не сказала? Ты почему решила все за нас всех? — голос сначала не слушался, он сорвался, и ему пришлось сделать усилие, чтобы продолжить.       Дима смотрел на неё уже иначе. Не так, как раньше.       — Семь лет, Поль…       В этом было всё — и боль, и непонимание, и обвинение, которое он даже не пытался скрыть.       — Семь лет у меня есть дочь… — Дима почти споткнулся на этом слове, будто до конца не верил, что имеет право его произносить, — …а я об этом даже не знал.       Он нервно усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого.       — Ты решила за меня. — Тихо. Почти спокойно. Но от этого только страшнее. — Решила, что мне это не нужно. Что я не справлюсь. Что я… что?       Он замолчал на секунду, проводя рукой по волосам, пытаясь собрать мысли, которые разлетались в разные стороны. Перед глазами вдруг всплыли последние недели — как Ника бежит к нему, как смеётся, как обнимает, как смотрит. Как безгранично и всецело доверяет.       И от этого стало ещё хуже.       — Я был рядом с ней… — Дима закрыл глаза на секунду, будто это могло хоть как-то облегчить. — И даже не понимал, что это моя дочь.       Однако внутри только сильнее нарастало. Смесь всего и сразу — боли, злости, обиды.       На себя. За упущенные годы.       На неё. За то, что лишила его этого.       Дима снова посмотрел на Пелагею — уже не просто как на женщину, которую любит. Как на человека, который принял за него самое важное решение в его жизни.       — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?..       И в этой тишине стало ясно — теперь всё изменилось окончательно.

      И для него.

      И для неё.