33
1 сентября 2014 г., 08:53
Картина действительно получалась почти абсурдной — трое взрослых людей, с серьёзными лицами и полной концентрацией, пытались одеть ребёнка так, чтобы она не проснулась. Каждое движение — медленное, выверенное, почти хирургическое. Любой лишний шорох казался угрозой.
Ника, свернувшись на диване, дышала ровно и глубоко, иногда чуть морщила нос, будто реагируя на прикосновения, и тогда все трое замирали, буквально переставая дышать.
— Тихо-тихо… — едва слышно прошептала Полина, когда Пелагея чуть громче, чем нужно, задела молнию пуховика.
Дима особо не участвовал во всем этом кипише, но в его движениях была сосредоточенность, почти напряжённая внимательность. Он держал Нику в своих руках так, словно инстинктивно подстраивался под её дыхание, под её вес, под каждое малейшее движение, аккуратно позволяя Пелагее надеть на неё ботинки и поправить куртку. И когда они наконец укутали её в пуховое одеяло, которое так любезно предоставила Гагарина, она стала похожа на маленький тёплый свёрток, спрятанный от всего мира — и от ветра, и от холода, и от всего того, что ей пришлось пережить сегодня.
— Всё, Полиночка, спасибо тебе ещё раз за спасение этой беглянки, пока-пока. — тихо, но уже с живым теплом в голосе сказала Пелагея, посылая подруге воздушный поцелуй и на секунду задерживаясь в дверях, будто не только прощаясь, но и благодаря за этот вечер, за эту паузу, за возможность немного выдохнуть.
— Да вы аккуратнее там будьте, — ответила Гагарина уже серьёзнее, бросив взгляд в окно, за которым метель окончательно набирала силу. — Там сейчас не прогулка, а квест самый настоящий.
Дверь открылась и их сразу накрыло.
Ветер ударил в лицо резко, почти физически ощутимо, заставляя Пелагею инстинктивно зажмуриться и втянуть голову в плечи. Снег летел горизонтально, колючими иголками впиваясь в кожу, подбираясь под воротник, под капюшон, в рукава. Воздух был густой, ледяной, и казалось, что он буквально выталкивает тебя назад.
Пелагея недовольно поморщилась, быстро натянула капюшон пониже и, пригибаясь, почти бегом направилась за Димой, который уже шёл впереди, прижимая к себе Нику. Она неосознанно дотронулась до его спины, словно ища в нём ориентир, укрытие, точку опоры в этом хаосе из ветра и снега, боясь не столько замёрзнуть, сколько потеряться в этом белом, ревущем пространстве.
Однако Дима этого жеста будто не заметил, а может просто не мог позволить себе отвлечься. Весь его фокус был сейчас сосредоточен на дочери: он наклонил голову, прикрывая её от ветра, плотнее прижал к себе, будто мог своим телом полностью изолировать её от холода. Видимость была почти нулевая, ветер сбивал с шага, но он шёл уверенно, не замедляясь ни на секунду, потому что в руках у него было самое важное, что у него теперь было.
Когда они добрались до крыльца, он остановился, тяжело выдохнул и, не оборачиваясь, чуть громче сказал:
— Пелагея, у меня в кармане куртки ключи… достань, пожалуйста.
— Что? — она не расслышала, сделала шаг ближе, почти прижавшись к его плечу, одной рукой удерживая капюшон, другой пытаясь поймать ускользающие от ветра полы пальто.
— Ключи… — повторил он, чуть наклоняясь к ней, чтобы перекричать ветер, и ещё крепче прижимая к себе Нику. — В кармане достань, пожалуйста!
— Господи, ну почему нельзя было достать их заранее… — пробормотала Пелагея, но не сколько от злости, а больше от напряжения всей сложившейся ситуации.
Её руки скользнули по его куртке — сначала неуверенно, потом быстрее, но пальцы всё равно дрожали, и было трудно понять, от холода это или от внезапной близости. Сквозь ткань она чувствовала тепло его тела, напряжение мышц, и на долю секунды это выбило её из ритма. Однако она тут же собралась, нащупала ключи и, справившись с замком не с первого раза, всё-таки распахнула дверь в дом.
Тёплый воздух накрыл их мгновенно.
Дима первым шагнул внутрь, почти не останавливаясь, и только оказавшись в доме, позволил себе чуть выдохнуть. Пелагея юркнула следом, не заметив, как дверь с резким звуком за её спиной захлопнулась. От этого громкого звука Поля сама же вздрогнула, едва не вскрикнув, тут же прикрывая рот рукой и переводя взгляд на Нику.
— Спит, — тихо сказал Дима, быстро проверяя Нику, не проснулась ли она, и в его голосе прозвучало облегчение.
Он сбросил ботинки почти на ходу и, не задерживаясь, направился к лестнице.
— Я отнесу её наверх. Ты раздевайся и поднимайся, поможешь, — бросил мужчина уже на ходу, не оборачиваясь.
И в этих словах не было ни просьбы, ни приказа — только спокойная уверенность, как будто это уже было чем-то естественным: они вместе укладывают свою дочь спать.
***
Комната для гостей встретила мягким полумраком и тишиной. Дима аккуратно опустил Нику на кровать, развернул одеяло, словно раскрывал что-то драгоценное, и на мгновение замер, просто глядя на неё. Спящая, спокойная, с чуть растрёпанными волосами, Ника казалась ещё меньше, чем была на самом деле. И было во всем этом что-то до безобразия трогательное. Он медленно сел рядом, провёл взглядом по её лицу, по линии щёк, по ресницам, по губам, и внутри поднималось странное, непривычное чувство — не резкое, не бурное, а глубокое, тёплое. Как будто в нём вдруг появилось что-то, для чего раньше просто не было места. Он искал в ней себя — и находил. Не в очевидных чертах, не во внешнем сходстве, а в чём-то более тонком: в выражении лица, в этой внутренней собранности даже во сне, в каком-то едва уловимом сходстве, которое раньше он бы не заметил, а теперь просто не мог игнорировать. И от этого внутри становилось очень светло, а на лице невольно появилась мягкая улыбка. — Как вы тут? — тихо спросила Пелагея, появляясь в дверях и останавливаясь, не сразу заходя внутрь. Она остановилась в проёме двери чуть дольше, чем собиралась, будто сама себе дала эти несколько лишних секунд — просто посмотреть, не вмешиваясь, не разрушая. Сердце сжалось и одновременно стало как-то легче, теплее. В груди разлилось это странное, почти непривычное чувство — не тревога, не напряжение, а тихое, осторожное спокойствие. Как будто на месте, где долгое время была пустота, наконец что-то начало выстраиваться. Она смотрела на них и ловила себя на мысли, что впервые за всё это время не боится за Нику. Потому что рядом с ней теперь есть папа. И это не просто «есть». Это про то, как он на неё смотрит. Про то, как держит. Про то, как, даже не осознавая до конца, уже живёт с этим ощущением ответственности за неё. Пелагея едва заметно выдохнула, опуская взгляд, будто позволяя себе прожить эту мысль до конца. У неё самой отца никогда не было — ни такого взгляда, ни ощущения безусловной опоры за спиной. Она росла без этого простого, но такого важного чувства: что есть кто-то сильный, кто-то кто поймает, кто-то кто свернет ради горы, а заодно ещё и шеи всем обидчикам. И, наверное, именно поэтому всё это время она так отчаянно пыталась быть для Ники сразу всем. А потому почти лишила её возможности иметь ещё и отца. Мысль кольнула, но уже без той острой боли, что была раньше. Теперь в ней было больше понимания, чем упрёка. Потому что сейчас, глядя на Диму, на то, как он сидит рядом с их дочерью, Пелагея ясно осознавала — всё случилось так, как должно было случиться. Поздно — да. Сложно — да. Но, возможно, именно в тот момент, когда каждый из них был готов это принять. И если бы ей предложили прожить этот день заново, со всеми страхами, ссорами, слезами, этой бесконечной внутренней ломкой — она бы, наверное, всё равно согласилась. Просто ради того, чтобы снова оказаться вот здесь. В этом дверном проёме. И увидеть, как её дочь спокойно спит, а рядом с ней сидит Дима, её папа, который смотрит на неё так, будто она — самое важное, что есть в его жизни. — Все в порядке, спит… — наконец тихо отозвался Дима, поднимая взгляд на девушку, — Знаешь, мне сейчас вспомнился один момент из детства… Я иногда специально притворялся спящим, чтобы отец нёс меня на руках. В этом было что-то особенное. Как будто ты в безопасности, как будто можно вообще ни о чём не думать. Пелагея тихо усмехнулась, вспоминая, как это было у Ники, и аккуратно все же прошла в комнату. — У Ники это быстро закончилось. Годам к пяти она уже весила столько, что я просто не справлялась. Она росла как на дрожжах, а я наоборот… — она чуть пожала плечами, — сдулась. — Про то, как ты сдулась, я вообще ничего говорить не буду, — мягко и как-то недовольно отозвался Дима, а в его голосе мелькнула та самая интонация из прошлого, от которой у Пелагеи на секунду сбилось дыхание. — Одни кожа да кости. Она не ответила, только чуть отвела взгляд, делая вид, что полностью сосредоточена на дочери. — Давай я её переодену и уложу нормально, — сказала Поля тише, подходя ближе к кровати и кладя ладонь ему на плечо, словно мягко прося уступить ей место. Дима аккуратно поднялся и тут же перехватил её руку — осторожно, почти невесомо, но всё же ощутимо. — Тебе помочь? — спросил он, и голос его стал ниже, тише, почти интимным. — У тебя опять руки холодные… Пелагея замерла. На секунду. Слишком близко. Слишком спокойно. Она опустила взгляд на их руки, будто не сразу понимая, как это вообще произошло — как они снова стоят вот так, почти вплотную, в тишине, в полумраке, над их спящей дочерью, и это выглядит так, будто так и должно быть. И от этого стало страшно. — Не надо, — выдохнула Поля, и было не совсем понятно, на что именно она отвечает — на вопрос или на сам факт этой случайной близости. Она аккуратно, но быстро высвободила руку, обошла его, стараясь вернуть себе контроль, привычную дистанцию, привычную защиту. — Забери её вещи, пожалуйста… — добавила она уже спокойнее, сосредоточенно снимая с Ники куртку и ботинки. Дима молча кивнул, взял одежду и на секунду задержался у двери, обернувшись. Он посмотрел на них — на Пелагею, которая бережно укрывала дочь, на эту тихую, почти домашнюю сцену в стенах его, черт возьми, дома, а внутри вновь стало до невозможности тепло. Фантазии, которые еще буквально вчера были мечтами, сейчас оживали у него на глазах.***
Раздев дочь до майки и нижнего белья, Пелагея аккуратно поцеловала её в пухлую щёчку, на секунду задержав губы, будто этим жестом хотела окончательно закрепить этот хрупкий покой, который наконец наступил. Затем тихо вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Оказавшись в просторном холле, она на мгновение замерла. Здесь было слишком тихо, слишком свободно, но именно в этой тишине вдруг отчётливо прозвучало её собственное любопытство. Ей захотелось пройтись по этому дому, почувствовать его, понять его, разобрать по ощущениям, как будто через пространство можно было чуть лучше понять самого Диму. Поля чуть нахмурилась, словно споря сама с собой, но в итоге уступила — если она задержится буквально на пару минут, ничего страшного не случится. Холл второго этажа был залит мягким, рассеянным светом. Панорамные окна тянулись вдоль стены, и даже сейчас, в ночной полутьме, угадывался их масштаб. Пелагея легко представила, как днём сюда проникает солнце — не резко, не слепяще, а широко, свободно, заполняя всё пространство, растекаясь по полу, по стенам, оседая на мебели. Здесь было много воздуха и почти не было вещей, и от этого возникало странное ощущение — будто дом не живёт, а ждёт. Всё выглядело аккуратно, продуманно, но немного отстранённо, как декорация, в которую ещё никто по-настоящему не вдохнул жизнь. Она прошла дальше и открыла следующую дверь — кабинет. Здесь уже было иначе. Живее. Целая стена была занята книгами, и это сразу притягивало взгляд. Они стояли плотными рядами, без показной хаотичности, но и без музейной стерильности — их читали. Пелагея медленно провела взглядом по корешкам и невольно задержалась на знакомом названии — «Хроники. От Хулигана до мечтателя». Она знала об этой книге, конечно, но никогда не решалась купить и прочитать. Слишком много было в этом рисков — наткнуться на себя, на прошлое, на те моменты, которые она так старательно обходила. Боялась, что будет читать и спотыкаться о воспоминания, цепляться за них, снова проживать. Боялась, что не узнает в финальных страницах того Диму, которого когда-то знала. А сейчас, стоя здесь, она вдруг поймала себя на неожиданном желании — прочитать. Не из любопытства даже, а из потребности понять. Как он дошёл до этого? Как из того мальчишки, который мог исчезнуть на ночь и не объяснить ничего, получился этот мужчина, который сейчас смотрит на спящую Нику так, будто боится даже дыханием её потревожить? Где именно в этом пути он изменился? И что в нём осталось прежним? Она отвела взгляд и повернулась к противоположной стене. Там были награды. Много. Знакомые силуэты золотых граммофонов, тарелки, кубки — и среди них, чуть выделяясь, стоял тот самый кубок «Евровидения». Пелагея подошла ближе и, почти неосознанно, провела по нему пальцами. Хрусталь был холодный, гладкий, и от этого прикосновения внутри вдруг поднялась волна воспоминаний. Лондон. Маленькая квартира. Ника на руках. Экран телевизора. И мама, которая ходит рядом и недовольно бормочет, что «лучше бы ты спала, чем этой ерундой себя сейчас мучаешь». Поля резко отдёрнула руку, будто обожглась, не потому что было неприятно — наоборот, слишком живо. Она повернулась к столу, стоящему в центре комнаты. На нём лежали блокноты, листы, исписанные от руки. Почерк был быстрый, живой, местами небрежный. Она не собиралась читать, правда не собиралась, но взгляд сам зацепился за строчки: «Я за тобой вновь бегу… но вырваться из оков я уже не смогу…» Сердце неприятно дёрнулось. Она перевернула лист, скорее машинально, чем осознанно, и тут же наткнулась на продолжение: «Просто ко мне сделай шаг, если так трудно сказать… Ведь это такой пустяк — гордость переступать…» Пелагея замерла. Внутри сразу стало тесно. Слишком узнаваемо. Слишком… про них. Она резко выдохнула, словно сбрасывая с себя это ощущение, аккуратно вернула листы на место, как они лежали, и почти поспешно вышла из кабинета. Следующая дверь… она даже не сразу решилась её открыть. Сердце сделало странный скачок — не от страха даже, а от понимания, что это уже совсем личное. Но любопытство, как назло, только усилилось. Она тихо переступила порог спальни и прикрыла за собой дверь. Здесь всё было ещё сдержаннее. Огромная кровать напротив такого же большого окна, встроенные шкафы, минимум деталей. Всё выглядело аккуратно, продуманно — и при этом… пусто. Не в смысле отсутствия вещей, а в смысле отсутствия жизни. Пелагея медленно огляделась и вдруг поймала себя на совершенно ненужной, неправильной мысли — как бы это выглядело, если бы здесь было по-другому. Если бы здесь были живые цветы, какие-нибудь большие, раскидистые, вроде ареки или драцены. Если бы на кровати лежал мягкий плед, в который можно укутаться. Если бы на полках стояли фотографии — Ники, их… Она резко зажмурилась, словно отгоняя эти мысли. — Нет, — почти беззвучно сказала она себе, сжав пальцы в кулак. Нельзя. Даже думать нельзя. Это его дом. Возможно, со временем — второй дом Ники. Но не её. Она быстро развернулась и вышла из комнаты, чувствуя, как внутри поднимается лёгкое напряжение — будто она зашла чуть дальше, чем имела право.***
Пелагея медленно спустилась на первый этаж, стараясь держать дыхание ровно, чтобы не выдать себя и не нарушить хрупкий порядок в доме. Она шла почти на ощупь, позволяя глазам привыкнуть к мягкому свету, который падал с ламп, и по пути ловила себя на мысли, как странно уютно здесь, даже несмотря на минимализм и почти холодную строгость интерьера. Она вошла в кухню в тот самый момент, когда Дима, стоя у окна, уже мягко с кем-то прощался, чуть понижая голос, словно боялся нарушить тишину, в которую весь его дом был окутан этим вечером. — Да, Светлана Геннадьевна… Всё хорошо… Правда… — он говорил спокойно, сдержанно, но в этой сдержанности слышалось уважение и попытка успокоить. — Ника спит… Да, мы поговорили… Всё объяснили… Думаю, вам лучше завтра с Полей обсудить все подробности… Конечно, передам… Не переживайте, я завтра их привезу… Да… И Вам спокойной ночи, Светлана Геннадьевна. Дима на секунду задержал телефон у уха, словно давая собеседнице возможность договорить, затем коротко кивнул самому себе и сбросил вызов. В этот момент Пелагея уже стояла в дверном проёме, не решаясь сразу пройти дальше. Она слышала почти весь разговор, и от этого внутри неприятно сжалось — от вины, от осознания, что мама весь вечер была в неведении, от того, как естественно Дима взял на себя эту ответственность, хотя мог просто передать ей трубку, чтобы она сама объяснялась перед матерью. А объясняться сейчас перед ней не хотелось. Не было ни сил, ни желания. — Она меня убьёт, да?.. — тихо спросила она, чуть неловко переминаясь с ноги на ногу, словно провинившийся ребёнок. Дима резко обернулся, явно не ожидая, что она уже здесь. На секунду его лицо смягчилось — будто он просто обрадовался, что она рядом, — но почти сразу это сменилось привычной иронией, за которой он так часто прятал настоящее. — Если я не сделаю этого раньше… — негромко бросил он, но в голосе не было злости, только усталость и какая-то тёплая, живая реакция на её появление. Пелагея невольно фыркнула, опуская взгляд, и прошла внутрь кухни, обнимая себя руками, словно только сейчас окончательно почувствовала, как её пробрал холод после улицы. — Я правда не специально… — добавила Поля тише, уже без прежней лёгкости, подходя ближе к столу. — Просто всё как-то навалилось… и я телефон на беззвучный поставила… а потом… Она не договорила, только коротко качнула головой, будто сама не могла собрать этот день в логичную цепочку. Дима внимательно посмотрел на неё, чуть наклонив голову, и медленно выдохнул, словно решая, продолжать ли в том же тоне или всё-таки отпустить ситуацию и не давить. — Она переживала, — сказал он уже спокойнее, убирая телефон на стол. — Но не злилась, не волнуйся. Пелагея кивнула, принимая это, но легче от этого не стало. Она провела ладонью по волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо, и на секунду прикрыла глаза. — Представляю… — тихо выдохнула она. На кухне повисла короткая пауза. Не неловкая — скорее насыщенная всем, что уже было сказано и пережито за этот день. — Ты замёрзла, — заметил он негромко, словно это было самое очевидное и в то же время самое важное сейчас. Пелагея чуть усмехнулась, опуская глаза на свои руки, которые всё ещё не отошли от холода, несмотря на тепло дома. — Немного… — она на секунду замялась, будто не хотела признаваться, по привычке удерживая эту ненужную сейчас гордость, но всё же устало выдохнула, позволяя себе быть честной. Дима задержал на ней взгляд, внимательный, мягкий, будто фиксируя не только её слова, но и всё, что за ними стояло — усталость, переживания, этот день, который, кажется, вытянул из них обоих всё до последнего. — Значит, будем согревать, — спокойно кивнул он, как будто решение уже было принято, и, не давая ей времени что-то уточнить или возразить, развернулся и быстрым шагом вышел из кухни.Если б было светло, они б сгорели со стыда.
Но кругом чернела ночь. © Уильям Голдинг. Повелитель мух.
