Привет из прошлого

      Пелагея медленно обошла стойку и аккуратно опустилась на высокий стул, чувствуя под ладонями прохладу гладкой столешницы, на которую она опёрлась локтями, позволив себе на секунду прикрыть глаза, словно пытаясь отгородиться от всего, что за сегодняшний день успело навалиться на неё тяжёлым, плотным слоем.       За её спиной оставалось всё — лестница, полутёмный коридор, закрытые двери, за одной из которых сейчас спокойно спала её дочь… И сам дом, чужой, непривычный, но уже почему-то тревожно знакомый, в котором ей предстояло провести эту ночь. И от этого ощущения внутри становилось ещё более неспокойно, потому что слишком многое здесь оказалось ближе, чем она была готова принять.       Слишком много всего для одного дня, и сил держать всё под контролем почти не осталось.       Поля не сразу услышала, как он вернулся, только где-то на краю сознания уловила тихие шаги, мягкие, уверенные, а затем короткий, глухой звук стекла, коснувшегося столешницы, который прозвучал неожиданно громко в этой почти звенящей тишине.       — Как вы, англичане, относитесь к французскому вину? — с лёгкой, почти игривой усмешкой в голосе спросил Дима, ставя перед ней бутылку и чуть наклоняясь вперёд, будто намеренно вторгаясь в её пространство, чтобы поймать её взгляд и не дать ей снова спрятаться.       Пелагея медленно открыла глаза и подняла голову, сначала скользнув взглядом по бутылке, по тёмному стеклу, в котором отражался приглушённый свет кухни, а затем перевела его на него. И в этом взгляде было всё: усталость, осторожность, остатки внутренней защиты, которая уже трещала по швам, но всё же держалась из последних сил.       — Как англичане — не знаю, — тихо хмыкнула блондинка, чуть поворачиваясь на стуле, чтобы видеть его лучше, не через плечо, а прямо, — Но как русский человек — я не доверяю таким ночным развлечениям. Особенно после такого дня. Особенно… — она сделала короткую паузу, словно намеренно усиливая смысл сказанного, — в компании бывшего.       Дима тут же отреагировал, почти физически, как будто это слово действительно задело его сильнее, чем она рассчитывала: он чуть скривился, качнул головой, продолжая открывать бутылку, но взгляд от неё не отвёл, удерживая его на ней с той самой настойчивостью, от которой становилось не по себе.       — Фу, — негромко выдохнул он, чуть усмехнувшись, но в этой усмешке было больше несогласия, чем иронии. — Ну и слово ты подобрала, конечно…       — А что, не подходит? — спокойно, почти лениво парировала Пелагея, хотя на самом деле внимательно следила за каждым его движением: за тем, как он уверенно держит бутылку, как разливает вино по бокалам, как будто это действительно обычный вечер, а не что-то, стоящее на грани, где любое лишнее слово может всё разрушить.       — Не подходит, — тихо ответил Дима, протягивая ей бокал и на секунду задерживая его в воздухе, словно давая ей выбор — взять или отказаться.       — Потому что… — он сделал паузу, чуть наклонив голову, пристально глядя на неё, — мы с тобой так и не стали чем-то законченным, чтобы быть «бывшими».       Пелагея на мгновение замерла, будто это слово задело уже её, но всё же протянула руку и взяла бокал, чувствуя, как холод стекла контрастирует с теплом тела, которое уже начинало медленно разливаться внутри.       — Очень удобно, — тихо заметила она, чуть опуская взгляд в вино, прежде чем сделать небольшой глоток, — Пересматривать прошлое под нужным тебе углом.       — Я не пересматриваю, — Дима опёрся ладонями о стойку, наклоняясь к ней чуть ближе, сокращая расстояние так, что Поля невольно почувствовала его присутствие сильнее, чем хотела. — Я просто наконец-то начинаю его понимать.       Она усмехнулась — едва заметно, без прежней колкости, скорее с оттенком усталого принятия того, что этот разговор уже не остановить, что он всё равно дойдёт до того, чего она так старалась избежать.       Вино оказалось мягким, обволакивающим, тёплым, оно почти сразу растеклось по телу, снимая напряжение с плеч, расслабляя пальцы, притупляя ту внутреннюю жёсткость, за которую Пелагея так держалась весь день. И от этого становилось одновременно легче и опаснее, потому что границы, которые она так старательно выстраивала, начинали размываться, уступая место чему-то более честному, более живому.       И именно это пугало больше всего.       — Я тут узнал, что ты уже купила обратные билеты в Лондон, — сказал вдруг Дима, как будто действительно между делом, будто эта мысль только что случайно пришла ему в голову, но взгляд при этом стал другим — более тяжёлым, цепким, внимательным, и в нём не осталось ни той лёгкости, ни той полуулыбки, с которой он ещё недавно смотрел на неё. — Я так понимаю, говорить ты мне об этом не собиралась?       Пелагея не вздрогнула, не удивилась, только чуть сильнее сжала пальцами ножку бокала и медленно, почти задумчиво провела по его краю, будто это движение помогало ей выиграть секунду, чтобы собрать себя, чтобы не показать, как внутри всё мгновенно напряглось.       — А откуда ты узнал, конечно же, неважно? — тихо спросила она, не поднимая на него взгляд сразу, как будто ей было проще сначала произнести это в пустоту между ними, чем встретиться с его реакцией.       — Абсолютно, — коротко ответил Дима.       Поля всё же кивнула, принимая это, словно внутренне соглашаясь, что выяснять источники сейчас действительно бессмысленно, и, подняв взгляд, встретилась с ним уже спокойнее — настолько, насколько могла.       — Это же логично, Дим, — сказала она ровно, стараясь удержать голос на одном уровне, хотя внутри уже начинало что-то медленно, неприятно сжиматься, словно предчувствуя, что этим разговором всё не закончится. — Мы после финала возвращаемся домой и продолжаем жить свою жизнь.       Карие в секунду почернели.       — Ты если захочешь общаться с Никой — пожалуйста. Я не буду мешать. Придумаем, как это всё устроить… Будешь приезжать, когда будет возможность, ну или она к тебе на каникулы.       Пелагея говорила спокойно, почти рассудительно, как будто озвучивала заранее продуманный план, в котором всё уже было разложено по полочкам, где не было места эмоциям — только логике и удобству, и, возможно, именно это сильнее всего его задело.       Он слушал её молча.       Но с каждой её фразой его взгляд становился всё жёстче, всё тяжелее, будто каждое её слово не успокаивало, а, наоборот, отталкивало все дальше и дальше.       — Ты серьёзно сейчас? — наконец спросил Дима, но в это наигранное спокойствие прозвучало опаснее любого повышенного тона.       Пелагея посмотрела на него прямо, уже без попытки смягчить, без желания сгладить.       — А что не так? — спросила она, а в её голосе появилась та самая знакомая нотка упрямства, за которой она всегда пряталась, когда разговор начинал заходить туда, куда она не хотела.       Дима чуть качнул головой, медленно, почти с недоверием.       — Всё, — сказал он, делая короткую паузу, будто сам не верил, что ему приходится это объяснять. — Абсолютно всё не так, Пелагея…       Услышав, как он обращается к ней полным именем, Поля невольно напряглась, пальцы сжали бокал сильнее, чем нужно, и стекло чуть звякнуло, выдавая её внутреннее состояние сильнее, чем любые слова.       — У неё скоро день рождения, — продолжил Дима уже не отводя взгляда, и в этом взгляде было столько личного, что становилось трудно выдержать. — Потом мой. Новый год. Столько всего… А ты просто берёшь и увозишь её.       — Я не увожу её от тебя, — резко ответила блондинка. И это было уже не спокойное объяснение, а защита, почти автоматическая, как будто он задел что-то слишком болезненное. — У неё там дом, друзья, вся её жизнь.       — А здесь? — он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, и от этого его вопрос прозвучал не просто как уточнение, а как вызов. — Здесь у неё кто?       Пелагея замолчала.       На секунду.       На две.       И в этой паузе вдруг стало слишком много всего — и сомнений, и правды, от которой она сама пыталась отмахнуться.       — Ты, — тихо ответила Поля, и это слово прозвучало почти иначе, чем всё остальное, что она говорила до этого.       Дима на мгновение задержал на ней взгляд, словно ожидая продолжения, но она больше ничего не добавила.       — И этого тебе этого не достаточно, чтобы остаться? — в его голосе появилась злость, но не резкая, не вспышкой, а глухая, сдержанная, как будто он изо всех сил пытался держать её внутри, но она всё равно прорывалась.       Пелагея отвела взгляд, не выдержав, и это было, пожалуй, самым честным её ответом.       — Я не хочу всё усложнять, — Пелагея отвела взгляд, не выдержав, и это было, пожалуй, самым честным её ответом.       — Ты уже и без этого всё усложнила, — ответил Дима сразу, не давая ей спрятаться за этим. — Тем, что снова убегаешь.       Она резко посмотрела на него, и в этом взгляде вспыхнуло что-то почти болезненное.       — Я не убегаю.       — Убегаешь, — тихо, но твёрдо повторил он, делая ещё шаг ближе, и теперь между ними почти не осталось расстояния. — Всегда.       И в этом «всегда» было слишком много прошлого, слишком много недосказанного, слишком много того, от чего она так старательно отводила взгляд.       Он обошёл стойку, не спеша, словно давая ей возможность отступить, но она не двинулась, только стояла, напряжённая, сжатая внутри. Тогда он подошёл совсем близко, протянул руку и взял её за ладонь — не резко, не требовательно, а уверенно.       Дима уже не спрашивал — просто вел за собой.       Её пальцы на секунду дрогнули в его руке.       — Пойдём, — сказал он тихо.       — Дим… — глубоко вздохнув, Поля попыталась остановиться.       И в этом коротком выдохе ещё звучала последняя, упрямая попытка удержаться за разум, за привычную дистанцию, за всё то, что ещё совсем недавно казалось ей правильным и единственно возможным.       Однако Дима уже мягко, почти не давая ей пространства для отступления, потянул её за собой, и это движение было не резким, не требовательным, а каким-то неизбежным, как будто он просто доводил до конца то, что давно между ними зрело.              Его рука была тёплой, уверенной, и в этом прикосновении не было ни давления, ни грубости. Только спокойная, почти тихая решимость, от которой становилось ещё сложнее сопротивляться, потому что она не оставляла поводов для протеста — только для честности.       Он подвёл её к большому окну, за которым метель всё так же безжалостно билась в стекло, размывая границы внешнего мира. Казалось, что всё вокруг растворилось в этой белой, холодной пустоте, оставляя здесь, внутри, только их двоих, их дыхание, их движения, их отражение в стекле, где они стояли слишком близко, слишком правильно, слишком…       — Посмотри, — сказал Дима тихо, вставая за её спиной, и его голос, понизившись, стал почти ощутимым, словно касался её так же, как и его руки.       Пелагея замерла.       Не потому что не хотела, а потому что уже не могла сделать ни шага, ни назад, ни вперёд. Она подняла взгляд и встретилась с их отражением: с собой — растерянной, напряжённой, с чуть сбившимся дыханием, и с ним — стоящим так близко, что это уже переставало быть просто случайностью.       — Видишь? — его голос стал глубже, мягче, но в нём появилась та самая уверенность, от которой внутри начинало сжиматься.       Дима медленно, почти нарочито аккуратно положил руки ей на талию, оставляя ей секунду — последнюю, честную возможность отстраниться, выйти из этого, остановить… Но она не двинулась, не сделала ни шага, ни жеста. И тогда его пальцы чуть сильнее сжались, притягивая её ближе, позволяя ей почувствовать его тепло, его дыхание, его присутствие — не где-то рядом, а прямо здесь, внутри её пространства.       — Ты всё время делаешь вид, что нас нет, — продолжил он почти шёпотом, и от этой близости его слова звучали не в ушах, а где-то глубже, отзываясь в теле. — Что это ничего не значит.       Пелагея сглотнула, не отрывая взгляда от отражения, словно боялась, что если посмотрит на него прямо — окончательно потеряет контроль, который и так уже предательски ускользал.       Его дыхание коснулось её шеи — тёплое, живое, почти обжигающее, и по спине мгновенно пробежала дрожь, такая откровенная, что она на секунду закрыла глаза и задержала дыхание, будто пытаясь спрятаться от самой себя.       — А мы есть, — тихо добавил Дима.       Его руки медленно скользнули выше по её бокам, задержались, словно запоминая все изгибы и тепло тела, а потом вернулись к талии, сжались уже увереннее, крепче. И в этот момент внутри неё что-то окончательно сдвинулось, уступая место не логике, не разуму, а ощущению, от которого невозможно было просто отвернуться или спрятаться.       — Дим… — выдохнула Пелагея, но в этой пародии звука больше не было прежней твёрдости, только попытка удержаться за последнюю призрачную опору гордости и приципов.       Он не ответил.       Развернул её к себе — резко, почти на грани, так, что у неё перехватило дыхание. На секунду всё остановилось, потому что они оказались слишком близко, настолько, что между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния, ни возможности спрятаться.       Она подняла на него свои зеленые глаза.       В них не было сомнений.       Только то, что сейчас разрасталось внутри неё — напряжение на грани с возбуждением и предвкушением.       И этого оказалось достаточно.       Он поцеловал её.       Сразу, глубоко, сильно, без осторожности и без попытки проверить, как будто этот шаг был неизбежен с самого начала.       И в этом поцелуе действительно было всё — и злость, и боль, и тоска, и то чувство, которое они так долго прятали за словами, расстояниями и гордостью.       Она ответила почти сразу, резко, сорвавшись, будто внутри что-то окончательно отпустило, а её пальцы сами нашли его плечи, сжались, цепляясь и удерживаясь, потому что всё остальное перед глазами уже начинало расплываться.       Дыхание сбилось.       Мысли исчезли.       Осталось только ощущение — его губ, его рук, его близости, от которой кружилась голова и становилось невозможно думать.       Дима притянул её ещё ближе, и она на мгновение позволила себе раствориться в этом, не думая о последствиях, не выстраивая границ, не пытаясь быть правильной.       Слишком долго этого не было.       Слишком долго она от этого убегала.       И именно поэтому сейчас это накрывало так сильно, что становилось почти страшно.       Где-то на грани сознания вспыхнуло понимание — ещё шаг, и они уже не смогут остановиться, не захотят, не смогут вернуться назад и сделать вид, что в очередной раз ничего не произошло.       И именно это заставило её первой оторваться.       Резко.       С всхлипом разочарования.       Пелагея отступила, тяжело дыша, будто вынырнула из глубины, где слишком легко было потеряться. И отчего-то не решаясь вот так вот сразу смотреть на него. В глазах эмоции и чувства схлестнулись воедино, и она знала, что если сейчас поднимет взгляд — увидит в его глазах то же самое.       Когда всё же посмотрела — не ошиблась.       Он стоял так же близко, почти не двигаясь, только смотрел на неё, с тем же напряжением, с тем же внутренним возбуждением, которое так старательно сейчас пытался в себе успокоить, вернуть контроль, который уже ускользнул.       И в этой тишине стало ясно — назад пути уже не будет.       Как раньше — уже не будет.       Поля не сказала ни слова. Просто резко отвернулась, вновь сбегая от него, от этой кухни, от их отражения в стекле… Главное — от самой себя, которая только что позволила себе слишком многое.       Еле дыша, с сердцем, бьющимся где-то в горле, Пелагея быстрым шагом вышла в коридор, поднялась по лестнице, стараясь не оглядываться, будто если обернётся — уже не сможет уйти.       Дверь в комнату Ники она открыла тихо, почти на ощупь, и, оказавшись внутри, сразу почувствовала это спасительное спокойствие — ровное дыхание дочери, тишину, которая не требовала ответов.       Пелагея закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и только тогда позволила себе выдохнуть.       Она подошла к кровати, осторожно легла рядом с дочерью, с головой накрывая себя одеялом. И, уткнувшись лицом в подушку, с закрытыми глазами, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, она пыталась убедить себя только в одном:       Завтра будет легче.