35
7 сентября 2014 г., 22:54
Резкий, почти оглушающий звук бьющейся посуды разрезал утреннюю тишину дома так внезапно, что Пелагея буквально вынырнула из сна и, распахнув глаза, на мгновение совершенно потерялась — не понимая ни где она, ни сколько сейчас времени, ни что вообще происходит.
Только через секунду, когда к звону стекла добавился громкий, захлёбывающийся плач Вероники, реальность вернулась слишком резко, заставив её мгновенно сесть в кровати, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, а дыхание сбивается от тревоги.
Она машинально повернула голову вправо — туда, где ещё ночью спала Ника, тёплая, спокойная, завернувшаяся в одеяло. Но сейчас постель была пуста, и это пустое место отозвалось внутри неприятным холодком, мгновенно рисуя в голове десятки возможных, самых тревожных сценариев, где один хуже другого.
Пелагея глубоко вдохнула, пытаясь остановить эту лавину мыслей, провела ладонями по лицу, стирая остатки сна и собирая себя по кусочкам, после чего резко поднялась с кровати, чувствуя, как пол под ногами кажется слишком холодным и реальным.
У зеркала она задержалась всего на секунду, больше по привычке, чем по необходимости, мельком оценивая своё отражение: растрёпанные волосы, немного помятое лицо, одежда, в которой она так и уснула, не найдя в себе сил даже переодеться. Вчерашний день, длинный, тяжёлый, наполненный эмоциями, да ещё и завершённый вином, дал о себе знать. Поля наспех пригладила волосы, провела руками по ткани, словно этим могла привести в порядок не только внешний вид, но и мысли, и, больше не задерживаясь, направилась вниз.
Дом встретил её совсем другим настроением.
За окнами метель, казалось, осталась где-то в другой реальности. Яркое солнце заливало пространство светом, отражаясь в стекле и светлых поверхностях, за окном чётко вырисовывались силуэты сосен, припорошённых снегом, и всё вокруг выглядело живым, наполненным воздухом и движением. Тот же самый дом, который ночью казался ей холодным, чужим, почти безжизненным, сейчас выглядел иначе — мягче, теплее, словно впустил её чуть глубже, позволил увидеть себя настоящим.
Но времени на это ощущение не было.
Быстро спускаясь по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами, Пелагея направилась в сторону кухни, откуда доносились голоса, но уже на подходе замедлилась, будто натолкнувшись на невидимую преграду. Голос Димы, спокойный и уверенный, звучал отчётливо, и вместе с ним пришло понимание — можно не спешить.
С Никой всё в порядке.
Это ощущение было почти физическим, уверенным, и от него внутри стало чуть спокойнее.
Но вместе с этим пришло и другое — куда более сложное.
Поля вдруг остро поняла, что совершенно не знает, как ей сейчас вести себя после всего, что было ночью. Потому что формально — да, ничего из ряда вон выходящего не произошло, поцелуи между ними случались и раньше, и, казалось бы, ничего нового… Однако тот, что был этой ночью — он был другим. Слишком близким, слишком настоящим, слишком опасным.
Перед глазами на мгновение всплыло их отражение в тёмном окне, его руки на её талии, его голос у самого уха, его дыхание, от которого по коже бежали мурашки, и тот поцелуй — глубокий, почти безвозвратный, в котором они оба на секунду перестали контролировать себя.
Пелагея резко выдохнула, ощущая, как щёки предательски наливаются теплом, а сердце начинает биться чаще. Она осторожно прислонилась к прохладной стене, позволяя себе остаться в тени, и прислушалась.
— Ника, прошу тебя, ну не плачь, — раздался голос Димы, в котором сквозила мягкая усталость и одновременно терпение, пока он, судя по звукам, торопливо собирал осколки. — Это всего лишь кружка, сейчас я всё уберу и достану другую, всё в порядке.
Пелагея невольно представила эту картину и на секунду даже прикрыла глаза.
Ника, сидящая на барной стойке, болтающая ногами, с заплаканными глазами, и Дима — рядом, сосредоточенный, аккуратный, пытающийся одновременно и убрать, и успокоить ребёнка.
— Я просто очень сильно испугалась, — всхлипнула Ника, уже тише, когда он, видимо, закончил и подошёл к ней.
— Я понимаю, малыш, ничего страшного, — мягко ответил мужчина, и в этом «малыш» было столько тепла, что у Пелагеи что-то внутри невольно дрогнуло. — Странно, что твоя мать-наседка ещё не спустилась на наш этот небольшой погром.
Он сказал это с лёгкой улыбкой и Пелагея невольно тоже едва заметно усмехнулась, одновременно чувствуя, как внутри что-то сжимается — слишком естественно это прозвучало, слишком по-домашнему.
— А вы с мамой теперь поженитесь? — вдруг спросила Вероника и этот вопрос прозвучал так неожиданно и так прямо, что Пелагея буквально замерла, перестав дышать.
Она почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз и замерло в ожидании.
— Ну, ты любишь маму, мама любит тебя, у вас уже даже есть я… — продолжала Ника с той детской искренностью, от которой невозможно спрятаться. — Это же будет нормально, если вы поженитесь и мы станем жить вместе?
Пелагея прижалась к стене сильнее, будто это могло удержать её от того, чтобы выйти сейчас и остановить этот разговор, потому что слушать это было одновременно и невозможно, и необходимо.
Она ждала.
Ждала, что он ответит.
Но он молчал.
И это молчание тянулось слишком долго.
— Или ты не любишь маму?.. — тихо добавила Ника, не выдержав тишины, и в её голосе уже появилась та самая детская уязвимость, от которой у Пелагеи внутри болезненно сжалось.
Ей вдруг стало страшно услышать ответ.
Любой.
— Нет, конечно же нет, — быстро, почти сразу ответил Дима и в его голосе прозвучало что-то такое, что невозможно было перепутать ни с чем другим. — Я очень сильно любил и люблю твою маму… И, кажется, всю жизнь буду любить.
Он тихо усмехнулся, почти беззвучно, но в этой усмешке не было ни шутки, ни лёгкости — только признание, от которого внутри все замирало.
— Тогда почему вы не поженитесь? — не унималась Вероника, глядя на него, вероятно, своим самым серьёзным взглядом. — Я бы хотела, чтобы вы поженились и мы стали настоящей семьей…
— Я бы этого тоже очень сильно хотел, — спокойно ответил Билан, уже переключаясь на утреннюю суету, словно пряча за ней это откровенное признание. — Держи новую кружку и садись за стол, будем завтракать.
Пелагея поняла, что дальше прятаться смысла уже не было. Собравшись, она оттолкнулась от стены и, уже не скрываясь, вошла в кухню, стараясь, чтобы её появление выглядело максимально естественным.
— Доброе утро, монголо-татарам, — отозвалась она с лёгкой улыбкой, привлекая к себе внимание.
— Доброе утро, мамочка! — сразу откликнулась Ника, спрыгивая со стула и подбегая к ней, обнимая за талию. — А почему монголо-татары?
— Видимо, потому что шумели громко, — тут же подхватил Дима, ставя на стол тарелку с яичницей и мельком, но слишком внимательно глядя на Пелагею. — Доброе утро, завтракать будешь?
Ника уже вернулась на своё место и с энтузиазмом принялась за еду, а Пелагея на мгновение потерялась под его взглядом, слишком свежим в памяти, слишком связанным с ночью, с тем окном, с тем поцелуем.
Она резко перевела взгляд на окно.
Нет.
Не сейчас.
— Если можно, то только кофе… с молоком, — всё же ответила Поля, садясь рядом с дочерью, чувствуя, как это утро, эта кухня, этот стол вдруг становятся слишком похожими на что-то семейное, почти реальное, настоящее.
— Нельзя, — спокойно отозвался он, уже доставая молоко. — Нельзя второй день игнорировать еду, так что кофе идёт только в комплекте с яичницей от Димы Билана.
— Ну если от самого Димы Билана… — она невольно рассмеялась, позволяя себе чуть больше лёгкости, чем, возможно, стоило. — Вкусно тебе?
— Да, очень! — тут же закивала Ника, переводя довольный взгляд с мамы на Диму. — Дима очень вкусно готовит!
— Это лучшая похвала в моей жизни, — усмехнулся Билан, ставя перед Пелагеей тарелку и кружку, а затем садясь напротив, не сводя с неё взгляда чуть дольше, чем нужно. — Так, девочки, завтракаем и оперативно собираемся, доставлю вас до дома и поеду по делам.
Пелагея на секунду задумалась, поймав себя на странном желании спросить — какие дела, почему так рано, куда он спешит, но но не успела.
— А репетиция? — опередила её Вероника.
— Вечером, — ответил он легко. — Успею всё сделать и снова увидимся.
Дальше разговор продолжился сам собой — лёгкий, живой, ни о чём и обо всём одновременно, а Пелагея почти не вмешивалась, лишь изредка откликаясь, наблюдая за ними со стороны, чувствуя, как внутри всё перемешивается — тепло, тревога, желание остановить этот момент, замедлиться, задержаться в нем подольше.
Так они позавтракали.
Так собрались.
И так, ближе к одиннадцати, покинули этот дом, который за одну ночь вдруг стал слишком наполненным их присутствием.
Пелагея ловила себя на том, что благодарна Нике за её бесконечную болтовню, за лёгкость, за то, что она не оставляла родителям ни одного шанса остаться наедине и договорить то, что повисло между ними после того, как она сбежала.
А Дима хотел поговорить.
Она чувствовала это каждый раз, когда случайно ловила его взгляд.
Однако уже ближе к обеду, как он и обещал Светлане Геннадьевне, Ника и Поля уже были возвращены в свою привычную жизнь, которая вдруг перестала казаться такой простой, как раньше.
***
По возвращению домой Пелагея почти сразу оказалась в эпицентре вопросов, которых за эти сутки у Светланы Геннадьевны накопилось столько, что, казалось, они заполняли собой всё пространство квартиры. Мать действительно провела это время как на иголках — это читалось и в её взгляде, и в торопливых движениях, и в том, как она буквально не давала Поле перевести дух, перескакивая с одного вопроса на другой, пытаясь собрать полную картину произошедшего. А вот у Пелагеи с ответами было куда сложнее. Она говорила, конечно, подробно, старалась ничего не упускать, но всё равно внутри оставалось ощущение, что рассказывает она лишь внешнюю часть событий, оставляя самое важное где-то глубоко внутри, куда не хотелось пускать даже собственную мать. Иногда она невольно отвлекалась, бросая взгляд в сторону детской, откуда доносился тихий, спокойный голос Ники, и каждый раз в груди что-то сжималось с лёгкой завистью и одновременно с облегчением. Вероника сидела на полу, окружённая своими куклами, и совершенно спокойно играла, будто ничего особенного в её жизни не произошло. Она что-то оживлённо рассказывала своим куклам, переодевала их, строила какие-то простые детские сюжеты, и Пелагея невольно задерживала взгляд на этой картине чуть дольше, чем нужно. Особенно на том, как кукольного Кена, который ещё недавно был просто «Димой», Ника теперь называла папой — легко, естественно, без тени сомнений. Для неё всё действительно оказалось проще. Почти без боли. И от этого становилось одновременно и легче, и сложнее. Как же, оказывается, хорошо быть ребёнком, который принимает жизнь такой, какая она есть, не разбирая её на причины и последствия, не прокручивая в голове десятки сценариев, не пытаясь удержать контроль над тем, что уже давно вышло из-под него. Пелагея говорила почти два часа, шаг за шагом возвращаясь ко вчерашнему дню. Рассказала, как Дима сам всё объяснил Нике, как та сначала убежала, как её перехватила Гагарина и увезла к себе, как разыгралась эта страшная непогода, как Ника испугалась, и как в итоге всё неожиданно выровнялось, успокоилось, и вечер у Полины получился тёплым, почти домашним. Она говорила ровно, спокойно, иногда даже слишком спокойно, словно специально сглаживая углы и не давая словам зацепиться за настоящие чувства. Про ночь на кухне она не сказала ни слова. Ни про вино. Ни про разговор. Ни про тот момент у окна, который до сих пор отзывался где-то внутри тяжёлым, тёплым, почти болезненным эхом. Потому что знала — стоит только начать, и мать сразу скажет то, чего Пелагея сейчас слышать не хотела. Про то, что нужно прислушаться к себе. Про то, что нельзя всё время убегать. Про сердце, которое, как назло, именно сейчас начинало звучать слишком громко. А этого она боялась. Потому что если дать себе слабину, если хотя бы на секунду позволить себе честность, то вся её решимость — уехать, вернуться в Лондон, продолжить прежнюю жизнь — могла рассыпаться в один момент. Сдаст билеты. Останется. А к этому она не была готова. К счастью, разговор постепенно иссяк, и Пелагее удалось перевести его в более спокойное русло. Она аккуратно, но настойчиво уговорила Светлану Геннадьевну самой поехать на репетицию, тем более, что здоровье женщины уже позволяло, да и Ника с радостью подхватила эту идею, тут же начав собираться, не давая бабушке возможности отказаться. А сама Пелагея в этот момент почувствовала, как усталость, которую она до этого держала под контролем, накрывает её почти с головой. Ей хотелось самого простого, такого тихого, человеческого — принять горячую ванну и вздремнуть. Просто выдохнуть. Светлана Геннадьевна, словно почувствовав это состояние, спорить не стала. Она быстро собралась, мягко улыбнулась дочери и, забрав Нику, уехала в «Останкино», оставляя квартиру в долгожданной тишине. И когда за ними закрылась дверь, Пелагея наконец осталась одна. Впервые за этот бесконечно длинный день, длившийся уже вторые сутки.***
Ближе к восьми вечера то самое выстраданное, почти вымоленное у самой себя спокойствие, в котором Пелагея наконец смогла немного раствориться, рассыпалось так же внезапно, как и наступило. Сначала в прихожей щёлкнул замок, затем раздался звук открывающейся двери, и почти сразу же пространство квартиры прорезал звонкий голос Вероники: — Мама, мы дома! Поля едва заметно поморщилась и нехотя приподнялась на кровати, где до этого лежала с ноутбуком, погружённая в очередную серию очередного сериала, который уже давно шел фоном, не цепляя ни сюжетом, ни эмоциями. Она медленно закрыла крышку, задержав на ней ладонь на секунду дольше, чем нужно, словно пытаясь удержать это хрупкое ощущение одиночества, а затем всё же встала, чувствуя, как тело отзывается ленивой усталостью. Волосы были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались тонкие пряди, домашний костюм мягко облегал фигуру, а лицо, лишённое макияжа, казалось непривычно открытым и уязвимым, но в этом была та самая долгожданная простота, о которой она так мечтала последние дни — без ролей, без напряжения, без необходимости держать лицо. Она вышла из комнаты почти машинально, еле переставляя ноги, и, сделав всего пару шагов в сторону прихожей, резко остановилась, будто наткнувшись на невидимую стену. На неё смотрели три пары глаз. Две вполне ожидаемые. Третья - нет. Пелагея на мгновение замерла, не сразу веря в то, что видит, а внутри неприятно сжалось, как будто кто-то резко вернул её туда, откуда она так старательно пыталась сбежать весь день. Дима. Он стоял чуть в стороне, уже успев снять обувь и верхнюю одежду, словно чувствовал себя здесь слишком уверенно, слишком свободно. И от этого контраста — её домашнего уюта и его неожиданного присутствия — становилось особенно не по себе. Она не планировала больше его видеть сегодня. Более того, Пелагея вообще не планировала больше с ним пересекаться в оставшиеся дни, вновь выстраивая в голове простую и удобную схему: на репетиции Нику отвозит Светлана Геннадьевна, она остаётся дома, занимается делами, отдыхает, постепенно собирает вещи для возвращения обратно в Лондон. Эта схема работала полтора месяца, она была понятной, безопасной и, самое главное, не требовала от неё лишних, ненужных встреч. А теперь он снова стоял перед ней. Снова с претензией на её спокойствие. — Какого дядю к нам опять занесло, — выдохнула Пелагея, даже не пытаясь смягчить тон, потому что сил на вежливость, на притворство, на хоть какую-то игру у неё уже просто не осталось. Это прозвучало резко, почти грубо, но в этих словах было больше усталости, чем злости. — Полечка, это я пригласила Диму, потому что… — сразу же начала Светлана Геннадьевна, заметно смутившись такой реакции дочери, но не успела договорить. Дима перебил её почти сразу. Пока длилась эта короткая, напряжённая пауза, он успел окончательно избавиться от верхней одежды и сделать шаг вперёд, уверенный, прямой, без тени сомнения, как будто давно принял для себя решение и теперь просто шёл до конца. — Потому что мне осточертело, что ты постоянно от меня убегаешь, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии была такая плотная, сдержанная злость, что она ощущалась почти физически. Билан сделал ещё один шаг к ней, а Пелагея, не успев даже осознать это, инстинктивно отступила назад. — Потому что нам наконец-то нужно поговорить и расставить всё по местам, — продолжил он, не сводя с неё взгляда. — Я не мальчишка, Пелагея. Я не буду бегать за тобой постоянно. Каждое его слово ложилось тяжело, без возможности отшутиться или уйти в сторону, и она чувствовала, как внутри снова поднимается то самое напряжение, от которого она пыталась спрятаться весь день. Он не остановился. В несколько быстрых, уверенных шагов сократил расстояние между ними до минимума, так что отступать стало уже некуда, и, не обращая внимания на удивлённые, почти ошарашенные взгляды Светланы Геннадьевны и Ники, аккуратно, но крепко взял Пелагею под локоть. Этот жест не был грубым, но в нём не оставалось места для отказа. — Пойдём, — тихо добавил Дима, уже не спрашивая. Поля дернулась, будто собираясь возразить, вырваться, сказать хоть что-то, но слова застряли где-то внутри, смешавшись с усталостью, раздражением и тем самым упрямым чувством, которое она так старательно игнорировала. И прежде чем она успела собраться, он уже повёл её за собой. В сторону её комнаты. Дверь за ними закрылась мягко, но в этом звуке было что-то окончательное, будто он отрезал ей все пути к отступлению, оставляя их вдвоём — без свидетелей, без возможности снова спрятаться и убежать.
