"Ветер мой"

- Какого черта ты пришла?! - Не ругайся, сахиб. Смотри, сколько денег я принесла! Ты можешь идти домой! - Уходи! Быстро! Ты не понимаешь, что из-за тебя могут быть проблемы?! Это, что, лавка с бисером, что ты приходишь сюда так просто?! - Я пришла за тобой! Не будь ослом, сахиб! Ты здесь, потому что хочешь денег. Вот! Бери же их! Или мои деньги тебе плохие?! Мои деньги разве выглядят хуже тех, что дают эти люди?! - Я даже знать не хочу, где ты их взяла! Или нет, хочу… Но ты скажешь мне об этом потом, когда я приду и разбужу тебя утром! И будь уверена, хороших слов ты не услышишь! Мало, что ли, грязи вокруг, что ты сама становишься такой?! - Я думала, ты обрадуешься деньгам… - Не делай вид, что плачешь. - Почему тебе можно, а мне – нет? - Иди домой,Джи. Давай. Уходи. Ну же… Он отпихивает смуглую ручку с зажатой в ней пачкой вон и торопливо озирается вокруг. Парень с гитарой продолжает наигрывать мелодию, а люди за столиками заняты каждый своим. Никто не смотрит на маленькую девочку в ярком сари рядом со сценой. И,значит,есть хороший шанс выпроводить ее, не заполучив кучу проблем. Она, конечно, еще будет упрямиться и пытаться увести его с собой, но едва ли всерьез осилит борьбу за жалкие несколько метров до запасного выхода. В голове уже выстроился целый монолог на следующее утро, основным в котором выходит, что посещение подобных мест девушками способно лишить их последнего намека на добродетель. И вроде даже складно. Если бы сейчас, когда он настойчиво подталкивает ее к небольшой металлической двери в углу, не было бы мучительного стыда от того, что ДжиА прикоснулась к нему, когда он такой. Клубный. С макияжем и старательной улыбкой. Лучше валяться в каморке в собственном дерьме, чем замечать, как по дороге она разглядывает мужчин за столиками и переводит взгляд на него. И даже самому себе очень не хочется признаваться, что это и есть основная и главная причина ей здесь не быть – унижение. Вскрик боли проходится лезвием по ушам, когда они почти у цели. Он успевает обернуться в ту сторону, где еще несколько минут назад красногубая русская, вальяжно развалившись на стуле, наматывала на указательный палец галстук одного из гостей. Мужчина вскидывает руку и направляет оружие сначала на Наташу, от злости кричащую на родном матерном, потом переводит его на сидящего рядом. А в следующую секунду мир взрывается бесконечным конвейером кошмара. Скрип отодвигаемых стульев, истошные крики. Толпа подхватывает и несет через зал к главному выходу. Где-то по дороге он теряет руку Джи и пытается обернуться, чтобы найти ее среди нескольких десятков перепуганных людей. Выходит даже выбраться из потока, но девочки нигде нет. Нет Мика, ШинУ, Бэнджи. Он лихорадочно осматривается, делая по два-три шага то в одну, то в другую сторону, и никак не может прийти в себя настолько, чтобы успокоиться и что-то решить. Спешащие мимо отталкивают, но он не уходит с их пути. Не осознает опасности, грозящей ему самому, и просто стоит посреди хаоса, странно не замеченный ни огнем, ни пулями. Кто затеял драку, кто эти люди вокруг, пытающиеся сбить огонь с одежды и волос? Громкий треск вокруг – ломающаяся мебель или кости; резкие хлопки лопающихся от жара бутылок с алкоголем, взвивающихся огненными столбами к потолку. Все это кажется ненастоящим. Как будто ожил вдруг кадр из телевизионной хроники: «В ночь со среды на четверг в одном из ночных клубов столицы… 13 погибших, 7 пострадавших, 2 неопознанных…» Толпа переворачивает столы, погребая под ними тех, кто не успел подняться. Жалобный звон разлетающихся вдребезги стекол заставляет его испуганно пригнуться и прижать ладони к ушам. Влажный порывистый ветер из разбитых окон раздувает пламя, поднимая клубы черного дыма. Очнуться заставляет боль. Каждый вдох похож на удар прямо в легкие. Просыпающаяся паническая лихорадка в голове заставляет бежать. - Джии! - он кашляет и размазывает по щекам соленые щипучие слезы. Единственный, наверное, из присутствующих, спешит в противоположном направлении от выхода, дико расширенными от ужаса глазами вбирая грохочущий пожар и последние секунды жизни на многих знакомых лицах. На не тронутых паникой столах продолжают гореть свечи, бокалы с напитками словно ждут возвращения гостей. Постепенно все помещение заполняется гарью, и он теперь продвигается дальше уже только наугад и, отравленный смогом, почти перестает понимать, куда и зачем. – ДжиА! - Ты чего тут носишься?! А ну, давай, на выход! Сдохнуть захотел?! - Наташа-ши… - Хуяша. – русская, растрепанная и злая, как демон, неожиданно появляется из густого дыма и хватает за рукав. – Дуй за мной! - Нет… - ей удается протащить его всего несколько метров. – Мне нужно обратно! - Килька, бля, не заставляй тебя пиздить! – рявкает Наташа и встряхивает, подцепляя огромными пальцами за шкирку, как котенка. Увидев вблизи ярко накрашенное лицо, он понимает это не гнев, а страх делает ее такой резкой. – Выйдем сейчас, там паникуй, сколько влезет, а пока закрой рот и не зли меня! Русская вновь тащит его за собой по проходу мимо разрушенной мебели, и упираться не получается, пока в нескольких шагах впереди не появляется барная стойка, усеянная битым стеклом и полосками синего пламени от выгорающего спирта. Там телефон, как будто специально для него. - Мне надо забрать… - рывок. - Пустите! – трещит и рвется футболка, оставляя в руке спасительницы клок темной ткани. Он делает только несколько шагов, когда сзади раздается грохот и огромная декорация падает со стены, накрывая русскую многокилограммовой рамой. – Ааа… - тихо-тихо на выдохе, крика не получается. Дрожащие губы кривятся от подступающего плача. – Простите меня… Простите меня… он пятится назад и все повторяет и повторяет это, как заклинание, постепенно теряя смысл слов. - …ститеменяпроститеменяпрости… - их рвет на части удушающий кашель. Неумолимая круговерть превращает помещение в кипящий огненный шторм, раскачивающийся перед глазами. Он заставляет себя развернуться. Под ногами скрипят и крошатся осколки стекла. Дышать удается едва-едва и идет это будто вовсе не он, а словно кто-то за него. Разогретый пластик телефонного чехла в тех местах, которых коснулось пламя, похож на мягкий пластилин, но на дисплее теперь отсутствует белый круг загрузки. Теперь там слова. Глаза нещадно слезятся от дыма, приходится щурить их до крошечных щелок. На короткий момент он будто глохнет, оказываясь в полной тишине. «Уважаемый, Ан ДжеХё-ши, мы рады сообщить вам, что вы успешно прошли прослушивание и собеседование, и зачислены в трейни-состав «Stardom Enterteinment»… Он читает вслух и не слышит собственного голоса. Хочется кричать, но он не понимает, как это сделать. Голосовые связки онемели, залитые вяжущим адреналиновым шоком. Он опускается на пол, прижимая к груди телефон, и беззвучно смеется. Не замечает прибитый к полу пожаром кислород, горячо омывающий лицо. - Мы победили, Джи… Все кончилось…, мы можем идти домой. Где-то недалеко с грохотом падает тяжелая балка перекрытий, взметая в воздух снопы длиннохвостых искр. Одурманенный ядовитым дымом он смотрит на них, и в глазах отражается блеск тысяч фейерверков на праздник восьмого октября. В ушах, убаюкивая, ураганом гудит одичавшее пламя. - Джи, где же ты? – взгляд с поволокой из слез обводит пол с низко висящими над ним плотными клубами дыма. Сколько минут прошло? Или секунд? Больше не слышно криков и топота. Теперь только треск большого костра. – Тебе нужно знать то, что знаю я… Это важно, Джи… Почему тебя нет? – сквозь тошноту и находящий сон он пробует ползти, но пленка дешевого покрытия на полу вздымается раскаленными пузырями и пышет кипятком. – Нам нужно выбраться отсюда… Голова резко мотается вбок и чуть не ударяется о стойку, когда чьи-то руки подхватывают его сзади и дергают вверх. На лицо ложится мокрая тряпка, превращая мир в бесконечную белоснежную карусель перед глазами. В какой-то момент ярко-желтый мрак сменяется ледяной и свежей стеной дождя. В одно касание он вымокает сразу весь, как будто брошенный в бассейн из дождевой воды. Руки упираются в мокрый асфальт, дрожат и подламываются под весом тела. Тряпка еще раз проходится по лицу, а потом его рвет так больно, будто кто-то задумал выдрать через рот все внутренности. Горло и рот горят, словно он проглотил кусок пламени, а из глаз не прекращая льются слезы. - Там девочка… Я должен… - с трудом удается сесть, но дальше все те же заботливые руки удерживают его на месте. – Мне нужно обратно!… Мне нужно, ты что тупой?! – кричит он. Наверное, внутри он рвется встать изо всех сил, но снаружи выходят лишь жалкие попытки, заканчивающиеся где-то в упрямом кольце все тех же рук. – Пусти меня! Кто-то гладит его по волосам и заботливо стирает с губ остатки слюны и рвоты. - Ну, что вы кричите, как выхухоль… Не нужно…, пожалуйста,… Там никого уже… Бесполезно туда… - сбивчиво уговаривает взволнованный голос, удерживая. - Ну-ну-ну… Тише… Тише. Не нужно хотеть туда… Не хотите туда, пожалуйста… У меня тут есть чудо. – сообщает его обладатель и копошится, доставая что-то из кармана. Он чувствует горячие подрагивающие пальцы, настойчиво впихивающие в его руку мягкий комок. - Хотите чудо? Вот, посмотрите…, смотрите какое…, это вам. Возьмите. Мне мама из индианской поездки привезла, но я отдам его вам прямо сейчас. – тараторит спаситель, пытаясь поднять подарок вместе с сжимающей его ладонью на уровень глаз. - Это обезьянья лапка, видите? Из самой настоящей дохлой обезьяны. Их колдуны какие-то делают. Мама очень хочет, чтобы у меня все получилось. А чудо тут сидит, пока никто не загадает желание. Но я не буду, а вы загадайте что-то, она обязательно исполнит. Мама никогда не обманывает. Когда желание исполнится, лапка станет совсем белой! Хотите загадать? Нет? Вы плачете так сильно… - на секунду замолкает он и, кажется, тоже плачет. - Все будет хорошо. Дождик все смоет. Пройдет и чисто будет. И небо красивое, синее-синее, как глазурь на пончиках. Вы же любите пончики? – интересуется спаситель совершенно нелогично, но так искренне, что хочется ответить. Слов не находится, и он молчит, чуть расслабляясь в объятиях и запахе сладостей и щедро выполосканной в кондиционере одежды. - Вы плачьте сейчас, это ничего. Пусть выйдет плохое. А я вас буду обнимать. Я умею обнимать. Вас вот совсем не сложно, вы очень красивый, даже когда мокрый, горелый и ревете… Он просыпается только следующим утром. С трудом открывает глаза и остается неподвижен. Над темнотой каморки парит золотой слиток солнечного света, а в лужах на полу плавает мелкий бисер. Как он пришел сюда? Когда? С кем? В голове пусто, если не считать навязчивую боль. Воздух пахнет сыростью и теплом из приоткрытого окна, пахнет пылью и пустотой. Он понимает это утро, как время, чтобы уйти. Тело, будто набравшее влаги, весит, кажется, целую тонну, и, чтобы сесть приходится приложить немало усилий. Он чувствует себя стариком, с болящими негнущимися суставами и большой еще не пережитой бедой, о которой не хочется говорить вслух. Одежда пахнет гарью, во рту привкус рвоты и той же гари, будто это он выжжен изнутри. Из поблескивающих луж на полу собирает щепотками бисер и кладет в карманы. Собирать больше нечего, это все его вещи. Едва ли там, в другой жизни, ему пригодится медная кружка или обрезок пластиковой бутылки. Там, скорее всего, поднимут на смех, если он станет укрываться прогнившей насквозь курткой или вытаскивать из единственного пакета футболки, похожие на тряпки для протирки машин. Ему нечего забрать с собой отсюда, и это странным образом успокаивает. Будто дает надежду, что он не вернется. Облитый солнцем квартал за спиной перекрикивается утренними новостями и, в общем, живет. Ему с этим еще предстоит разобраться. Не оборачиваясь, он перешагнул порог подвальной комнатки и границу района – еще быстрее. Где-то там остался переход, в котором ДжиА продавала свои украшения и лавка с тонкими рисовыми лепешками. Ноги сами несут в Чонногу. Пролеты между станциями метро жужжат в ушах назойливыми мухами и кажутся в секунды длинной. Он еле идет, но, видимо, так сильно спешит внутри, что не замечает больше половины дороги. Даже желтый от солнца тротуар на границе с Содемунгу остается сегодня за кадром восприятия. Черный остов теперь виден издалека. Скосившаяся набок крыша и обгорелые столбы больших свай кажутся скелетом пережаренной на костре рыбы. Вокруг еще толпятся люди. Кто-то отчаянный залезает за установленное пожарными ограждение, чтобы сделать фото или найти сувенир. - Вы слышали, говорят, и сам хозяин тут сгорел вместе со всеми. - Да, такая давка была, мало кто уцелел. - И вроде здание не большое, а сколько трупов… До утра, говорят, выносили. - Это все промысел Божий! Он наказал извращенцев огнем! Он обходит вокруг и, протиснувшись между забором танцкласса и единственной оставшейся стеной, оказывается на крохотном пятачке заднего двора. Ветер шуршит глубоко в развалинах, развеивая наружу серый пепел. Он садится на колени, сминая ломкие стебли пожухлого от огня лимонника, и достает из карманов то, что принес, чтобы оставить здесь. Ему ни к чему чужое. В круг возле упавшей двери черного входа ложится телефон Бэнджи и разноцветные бусины Джи, испачканный черной копотью платок вчерашнего спасителя и обезьянья лапка с тонкой перевязью буковой веревки. Он чиркает зажигалкой, и мягкая ткань тут же занимается огоньками, похожими на арабскую вязь. Шерстка на амулете дымит и сильно пахнет паленым. Руки на коленях немного дрожат, как и отсветы пламени в черных лисьих глазах. - Я просто хочу жить. Вернуться когда-нибудь уже совсем другим и, может быть, тогда узнать свой ветер. Может, и не здесь больше, а где-нибудь в теплой стране, где не будет всех этих людей, чтобы мешать. Нельзя оставить его и взять – тоже. Я подожду. А пока нужно жить… Догорающий амулет коротко трещит и вспыхивает искрами, перемешивая его шепот с просыпающейся магией. Будет исполнено. ______________ Стена чуть холодит обнаженную кожу, но это все равно уютно – лежать так. Похоже на то, как они спали зимними ночами в своей каморке с ДжиА. Хорошо и плотно, как ложки – одна в другой. Спина Дону прижимается к груди Дже, и весь он, скрученный комком, помещается между подбородком ольчжана и согнутыми коленями. Инфинитовец молчит, и Дже даже не пытается угадать какие мысли его увлекли. Может, он думает о том, что между ними произошло, а, может, о том, какова вероятность внеземных контактов с пятиглазыми воробьями с Юпитера. Сам он в странном полузабытьи. Мысли путаются и никак не желают определять хорошо сейчас или плохо. Дурацкое ощущение крутящегося на языке ответа, ускользающего каждый раз, когда, кажется, вот-вот поймаешь. Что-то беспокоит, не дает расслабиться. То ли эта готовность, с какой Дону принял происходящее – это ведь ДжеХе, тот, кто умеет все, где же твоя неловкость и невинность, Чжан Дону? То ли не оставляющая щемящая нежность, опасным зверьком засевшая в груди. Неправильно, думает Дже. Нельзя, пытается уговорить себя. Потому что знает, это все разрушит. Он все разрушит. Он – Дону или он – ДжеХе, кто-то из них вполне способен сравнять в ноль всю его жизнь. - Даа… - тянет свернувшийся калачиком танцор и тянется, выпростав вперед руки. Дже слышит в его словах улыбку и напрягается в ожидании продолжения, грозящего стать вердиктом. – Даа… - повторяет Дону. – Как будто весь мир взорвался у меня в животе. Я и не знал, что это так обычно и бывает. И я будто стал потолком и смотрел на тебя и на себя сверху… - сообщает он и пытается повернуться. Но ДжеХё встает. - Знаешь, это очень хорошо, что ты – парень, я думаю. Думаю, будь ты девушкой, все было бы гораздо хуже. А так хорошо, потому что ты не девушка и я не девушка, нам есть что сказать друг другу. Поэтому. Ольчжан неспеша натягивает одежду и сидит, намеренно отвернувшись спиной, чтобы не видеть. Он бы и не слышал тоже с удовольствием, но это уже из области фантазий. И кажется, что все это похоже на набирающий обороты апокалипсис. Который он организовал сам. Вот только сейчас до него добираются недавние подозрения, теперь больше похожие на готовую осуществиться реальность. Разве что в них на сей раз отсутствует Дону коварный, разбалтывающий тайны, чтобы насолить. Все гораздо хуже. Влюбленный Дону, спешащий поделиться своим счастьем – куда большая беда. И все леденеет внутри и плещется вновь стылой водой о ребра. - Можно будет купить парные носки и трусы сначала, чтобы никто не увидел, а потом уже вообще просто всю одежду сразу покупать одинаковую. Ты очень красивый в любой одежде, поэтому одинаковая тебе тоже подойдет… А в кинотеатрах вообще темно, ну, в зале, где фильм, там даже можно и не стесняться… А вот в парке аттракционов… Я очень давно там не был, с сестрой только очень давно. И я рад, что мы пойдем туда вместе! Блоковец замирает с наполовину надетой футболкой в руках. - О чем ты говоришь, Дону-ши? - … а Сонгю хён вообще усрется от удивления! – смеется Дону, пропуская вопрос мимо ушей. - Дону-ши! - А? - Я не пойду с тобой в кинотеатр и в парк аттракционов... - …правда? - … и одинаковую одежду тоже не буду покупать. - Даже трусы и носки? – растерянно уточняет инфинитовец и получает вместо ответа утвердительный кивок. – Браслеты? – пробует он другие варианты. – Часы-колечки-кроссовки… - Нет. – сухо обрывает ольчжан полет предположений. – И Сонгю хёну ты ни о чем не скажешь. - Почему? - Потому что не о чем. - Но как же… Разве же не о чем? Очень есть о чем! Очень даже! Ты ведь даже не представляешь, насколько никогда у меня не было моей любви, с которой можно болтать по телефону и ездить на пляж! У меня есть права, ДжеХё-ши, я отвезу тебя на пляж на машине, которая у меня тоже есть, и мы будем там гулять и есть запеченный омук. И я буду держать тебя за руку. Или ты меня… А? Я не скажу Сонгю хёну, если ты не хочешь. И не стану покупать одинаковую одежду. Но омук… Ты же любишь омук, который делают прямо на улицах? Ты же захочешь, чтобы я угостил тебя? - Да, какой нахер омук?! - Из теста… - Нет! - ДжеХё-ши… - Ты меня трахнул и теперь думаешь, можешь вытворять, что тебе вздумается?! Можешь расхуярить мою жизнь?! - Нет-нет! Не так! Ты важный! И я тебя… - Ты будешь признаваться каждому, с кем переспишь? - Я ни с кем не буду без тебя…, кроме тебя, то есть… - Мне не нужна твоя верность. - Но… - И ты мне не нужен. Мне просто хотелось расслабиться, ясно? Хватит вести себя, как девочка. Раздражает. - Я тебе не нужен? - Я же сказал. - Я тебе не нравлюсь? Совсем-совсем? - Нет. Ты выводишь из себя. - Но мне показалось что… Значит… Я много-много об этом думал, ДжеХё-ши… Тебе со мной было, как с теми людьми…, где… ты ходил туда… Тебе со мной так же? - Куда я ходил? – мгновенно напрягается ольчжан. - В то место, в Чонногу… Дже ведь с самого начала догадывался. А потом позволил себе поверить, что Дону не помнит. Но ведь в начале-то знал. Почему тогда, услышав о клубе сейчас, убедившись в том, что был прав все это время, он вдруг почувствовал себя так, будто Дону его ударил? Больно ударил под дых, сбив дыхание и выламывая ребра. Надо бы что-то ответить, но он продолжает молчать и держаться за грудь с той стороны, где нервно бухает сердце. Встает на колени по-прежнему спиной к Дону и натягивает рубашку. Что он может сказать? Да, мне было так же? Нет, все по-другому? Он, правда, должен сравнить Дону и любого из тех, кто платил ему деньги, заламывал руки? Должен сравнить и произнести это вслух? Тошнотворно плохо уже просто от того, что сказок про чистый и свежий ветер из Содемунгу больше нет. Дону знал. И, значит, с самого начала рассчитывал на этот секс, так? - Я не должен был говорить, да? ДжеХё-ши. Не молчи так страшно. - Может, хочешь трахнуть меня еще раз? - Еще? - Да. Давай, не стесняйся, сегодня все бесплатно. Дже улыбается. Губы подрагивают, но продолжают сохранять дурацкую пустую улыбку. - Не говори мне такое… - громко сопит за спиной Дону. - Почему? Разве это не хороший подарок? - … Не ожидавший пинка ольчжан падает вперед, звонко шлепая ладонями о каменный пол. Дону подлетает сзади, хватает за рубашку и рывком поднимает на ноги для того, чтобы оттолкнуть к стене. - Я никогда не буду тебя бить, ДжеХё-ши, запомни! – кричит он. – Хоть даже ты так сильно просишь сейчас! Не прикоснусь ни пальцем, ни словом! Запомни это! - Ты, блядь, и правда, сумасшедший, да? – ДжеХе медленно поворачивается и смотрит на полыхающего гневом и отчего-то такого логичного в своей злости инфинитовца. Дону напряжен: каждый видимый глазу мускул натянут канатом, ладони сжаты в кулаки. – Что же ты стоишь тогда весь такой бешеный? – тихо интересуется ольчжан, и улыбка на его лице дополняется кошачьим прищуром. - Потому что я бешеный! Ты делаешь меня бешеным сейчас! – голос Дону срывается. – Я думал, ты сильный, ты выбрался. А ты никуда не выбирался. Ты еще там. Зачем ты так с собой, ДжеХё-ши?! - Хочешь сказать, я слабак? – по-змеиному шипит Дже, чуть наклоняясь вперед, почти пружиня. - Я не буду тебя бить даже словами. – Мотает головой танцор. – Ты сам это делаешь. Сам себя бьешь очень больно. Они перестали, и ты продолжил сам. Ты очень красивый все равно. – тихо говорит Дону. - Всегда был очень красивым. И даже сейчас, когда смотришь на меня, как на врага. Я не должен был говорить про тех людей, но я рад, что сказ… Кулак ДжеХё с мягким чавканьем впечатывается в полные губы, разбивая их в кровь. Дону еще не успевает упасть, когда второй удар рассекает бровь. - Да, что ты знаешь обо мне?! Ты! Богатенький ублюдок?! – выкрикивает ольчжан, падая сверху на колени и ударяя снова. Его голос дрожит, как при сильном ознобе. Лицо раскраснелось, и глаза полумесяцы горят, будто в лихорадке. А на дне зрачков алая ярость, почти безумие, заставляющее с новой силой наносить удар за ударом. – Ты когда-нибудь думал о сраной тарелке куксу, как о богине?! Жрал хоть раз хлеб, разбухший от помойной воды?! Что ты знаешь, блядь, о моей жизни?! Может, ты тоже умеешь быть тварью, о которую вытирают ноги за горсть мелочи, а?! – Он кричит свои вопросы и встряхивает танцора за плечи, как будто ждет ответов. Тонкие губы кривятся и подрагивают. Гнев бурлит в каждом слове, капая сверху на щеки Дону горячими слезами. – Твоя группа – ебаная прихоть! Вся твоя жизнь ебаный каприз! Кто ты, сука, такой, чтобы говорить обо мне?! Дону громко и некрасиво плачет и не поднимает рук. Не пытается закрыть лицо. Из разбитого носа и рта течет кровь. – Девочка… - выговаривает он громко, сквозь слезы и сбитое дыхание. – Девочка в желтом платье… Я давал ей деньги и еду. Я не знал, как еще нужно… Я хотел помочь! Покупал и приносил… Инфинитовец называет марку известной сети ресторанов быстрого питания и рука, занесенная для удара, останавливается в паре сантиметров от его виска. Дже почти падает, тяжело опираясь ладонями по обе стороны от головы Дону, и смотрит в глаза, полные ужаса и боли. Чуть более осознанно и испуганно. Устало. - Мои тренировки заканчивались в шесть… А в семь появлялся ты. Я ждал тебя всегда ровно час, а потом шел в обратную сторону к студии как будто мы вместе с тобой и возвращался к метро, когда ты сворачивал в Чонногу… Дже тяжело дышит. С длинных ресниц и губ капают слезы, изящные ноздри раздуваются от угасающего адреналина. - Окна студии выходили во двор того заведения. Я видел тебя. И в ту ночь, когда был пожар… Дже сильно зажмуривается. И совершенно не понятно, что сделает дальше: обнимет или ударит снова. Дону успевает насторожиться. Но ольчжан встает и, пошатываясь, словно пьяный, идет к выходу. - ДжеХё-ши… - За спиной слышится шорох и возня пытающегося подняться танцора. От выхода в разгоряченное лицо бросается ветер, остужая. Дже на миг прикрывает глаза и идет дальше. – ДжеХё-ши, подожди меня. Не уходи, пожалуйста… - Влажный воздух сладко пахнет цветочной пыльцой и густыми древесными соками. Поднимаясь к краю оврага, ольчжан скользит, но не замедляет шаг. – ДжеХё-ши, прости меня! Прости меня! Прости меня, пожалуйста… В голове тяжело и пусто, грудь разрывает болью, в сравнении с которой разбитые костяшки пальцев лишь немного саднят. Под ногами путаются кривые корни и вьюнки, Дже не замечает заминок. «Как мне простить тебя, когда я даже не знаю, за что? Если я даже не знаю, в чем ты передо мной виноват? Это я... Мне бы надо...» - перед глазами разбитые губы и подбородок с бордовыми полосами стекающей крови – «Ты такой красивый, ДжеХё-ши! Такой красивый!» - Я все равно буду помнить! Слышишь?! – доносится плач. Дже не может определить расстояние и идет быстрее. - Ты не сотрешься временем или ударами! ДжеХё-ши! Я тебя люблю! Песок на пляже завален сломанными ветками и огромными кучами водорослей, которые за время шторма принесло сюда море. Сегодня он кажется еще более пустынным, чем в первый день. Дже подходит к самой кромке воды и неловко садится. Содранные костяшки на руках щиплет солеными волнами. Будто наказывая себя, он опускает их глубже в воду. Под правой на дне что-то есть. Ольчжан бездумно ощупывает предмет и вытаскивает, расправляя кверху ладонь. «Когда желание исполнится, лапка станет совсем белой» - безо всякого удивления думает он, разглядывая светлую шерстку. – «Я просто хочу жить. Вернуться когда-нибудь уже совсем другим и, может быть, тогда узнать свой ветер. Может, и не здесь больше, а где-нибудь в теплой стране, где не будет всех этих людей, чтобы мешать…» * * * - У него нос дернулся! - Пиздишь. - Бля буду! Смотри сам! - Че там? - Он в себя приходит, что ли. - ДжеХё хён? А ну открывай, давай, падла, свои бессовестные, блядь, глаза!