Прошлое глазами Будущего

***

      Первый утренний луч, тонкий и упрямый, как лезвие бритвы, пробился сквозь щель между тяжелыми портьерами. Он медленно полз по полу, освещая пылинки, танцующие в воздухе, коснулся груды книг на столе, высветил очертания разбросанной одежды. Но до кровати, широкой и массивной, он так и не добрался, будто сама тьма, нависшая над ней, отталкивала свет.       Вадим лежал на спине, его тело было сценой для немой, мучительной борьбы. Грудь вздымалась в прерывистом, сдавленном ритме, каждая мышца была напряжена до предела, прочерчивая под влажной кожей рельефный, почти скульптурный рисунок. Одеяло, скомканное и сброшенное на пол, свидетельствовало о яростной битве, которую он похоже проигрывал. Простыня, зажатая в его больших, сильных руках, была на грани разрыва. Все его естество свернуло в тугую, готовую лопнуть в любую секунду струну. Он метался уже больше часа, его дыхание было хриплым, рваным, а на лбу поблескивали капельки пота, словно роса на теле изможденного зверя.       Вдруг по комнате пронесся протяжный, глухой стон, полный такой животной, невыносимой муки и наслаждения, что воздух, казалось, содрогнулся. Вслед за ним, едва слышный, но от этого еще более пронзительный, прозвучал шепот. Всего одно имя. «Вика».       И словно по мановению волшебной палочки, все напряжение разом покинуло его тело. Мускулы обмякли, став податливыми и тяжелыми, как после долгой, изнурительной пытки. Выражение лица, искаженное гримасой страсти, сменилось привычной, отточенной годами маской спокойствия. Но обман был неполным — все его тело еще мелко дрожало, покрытое мелкими каплями, которые теперь медленно, неспешно скатывались по горячей коже, оставляя влажные следы на его торсе.       Вадим тяжело, с усилием вздохнул, впуская в свои дымящиеся, обожженные желанием легкие глоток прохладного утреннего воздуха. Он замер. Потом его веки, тяжелые, как свинец, медленно разомкнулись.       И в его глазах, обычно таких холодных и нечитаемых, пронеслась настоящая буря. Но это была не буря страсти, что владела им секунду назад во сне. Это было нечто иное, куда более горькое и сложное. В его взгляде читалась яростная обида — на себя, на свою слабость. Глубокая, ноющая боль, знакомая до зубного скрежета. И явная, унизительная неудовлетворенность, оставляющая после себя горький привкус пустоты. Он был зол. В ярости. Его собственное тело, его разум снова предали его, выставив напоказ его самое уязвимое место.       С резким, отрывистым движением он откинул остатки простыни, с силой провел рукой по лицу, взъерошив и без того растрепанные черные волосы, и сел на краю кровати. Холодный воздух коснулся его горячей кожи, но не принес облегчения. Мгновения из сна, яркие, как вспышки молнии, снова и снова проносились перед его внутренним взором. Каждое прикосновение, каждый стон, каждый изгиб ее тела — все это с новой, удвоенной силой накатывало на него, заставляя кровь снова бешено пульсировать в висках и приливать вниз, к паху, вызывая мучительное, предательское напряжение в ставших такими тесными боксерах.       С низким, гортанным ругательством он с силой оттолкнулся от кровати и широкими, решительными шагами направился в душ. Он не шел — он будто бежал от самого себя. Включив воду на полную мощь и сделав ее настолько холодной, насколько это было возможно. Ледяные струи обрушились на него, сотрясая тело легкой дрожью, заставляя кожу покрыться мурашками. Он стоял, склонив голову, упираясь ладонями в кафельную стену, и позволял воде смывать с себя пот, запах постели и наваждение сна. Постепенно, очень медленно, его разум начал очищаться, а сердце — возвращаться к своему привычному, холодному и размеренному ритму.       Он мог вернуть себе контроль над разумом, над телом. Но не над собой. Себя, того, кем он был до нее, он уже потерял. И случилось это в тот самый миг, когда в его кромешную тьму ворвался и дотронулся до его окаменевшего сердца тот самый лучик света — дерзкий, живой, невыносимый. И он, как последний глупец, впустил его. POV Вадим       Сегодня она снова свела меня с ума. Ворвалась без спроса, пленила мой разум, поработила мое тело. Этот сон был настолько ярким, тактильным, что его граница с явью стерлась, стала призрачной и зыбкой. А когда я проснулся и осознал, что ее имя все еще звенит в тишине комнаты, как приговор, я ощутил всю горечь разочарования и всю глубину безнадежности моего положения.       Я желал ее. Так сильно, так животно, что все остальное — долг, приказы, осторожность — просто перестало существовать. Единственное, что имело значение в те проклятые минуты, — это она. Девушка-призрак. Девушка-наваждение.       Такого сладкого, такого недосягаемого кошмара я не видел уже много лет. Мы были в том самом коридоре, где все и началось. Я прижимал ее к холодной стене, и наши тела сливались в один сплошной, трепещущий комок желания. Наш поцелуй был не просто страстью. Он был битвой и капитуляцией, вопросом и ответом. Мои руки, будто обладающие собственной волей, скользили по ее телу, ощущая под тонкой тканью кофты каждый изгиб, каждую линию. Оно было таким отзывчивым, таким живым, таким горячим. Ее руки обвили мою шею, ее пальцы впились в мои волосы, срывая их с привычного места, и в этом было что-то невероятно интимное. Я прижимался к ней все ближе, пытаясь стереть последние преграды. Одежда была досадной помехой. Мне безумно хотелось ощутить ее кожу своей кожей, почувствовать ее тепло без каких-либо преград.       Она покусывала мои губы, и каждый ее легкий укус отзывался в низу живота резкой, электрической волной. Я был на грани. Сорвавшись с ее сладких губ, я принялся зацеловывать ее шею, впиваясь в нежную кожу у ключицы, чувствуя, как ее пульс учащенно бьется под моими губами. Ее дыхание стало частым и прерывистым, ее тихие стоны были громче любых слов.       И тогда она совершила наглейшее, самое развратное вторжение. Я не заметил, как ее рука, маленькая и ловкая, проскользнула под резинку моих штанов. А затем... затем ее пальцы коснулись моего члена, и он, и так стоявший колом, будто взорвался от этого прикосновения. Волна огненной дрожи прокатилась по всему моему телу, вырывая у меня из груди низкий, сдавленный стон. А эта маленькая ведьма... она уже проникла под ткань моих боксеров, и ее ладонь, уверенная и влажная, обхватила меня. Она начала двигать рукой, ее пальцы скользили по напряженной коже, размазывая выступившую каплю, и мир сузился до этого безумного, невыносимого ощущения.       Я на миг оторвался, чтобы одним яростным движением стащить с себя футболку, а с нее — эту дурацкую кофту и лифчик. И снова впился в ее губы, поглотив ее ответный, громкий стон. Мы были двумя сумасшедшими, торопящимися насытиться друг другом до того, как мир рухнет.       И тогда она прошептала. Всего два слова, сказанные с таким надрывом и мольбой, что они снесли последние остатки моего самообладания. «Прошу тебя».       Это было концом. Для разума. Для контроля. Для всего.       Я подхватил ее на руки и, не церемонясь, одним резким движением стащил с нее трусики. Прижав ее спиной к стене, я вошел в нее. В ее горячее, влажное, невероятно тесное нутро. В воздухе повисли два синхронных, оглушительных стона — ее, высокий и обрывающийся, и мой, низкий и хриплый.       Я входил в нее снова и снова, каждый толчок был глубже, жестче, отчаяннее. Я не мог насытиться. Мне было мало. Казалось, я пытался впечатать ее в стену, слиться с ней воедино, чтобы больше ничего не существовало. Воздух вокруг нас затрещал от напряжения, два тела, двигались в едином, диком ритме, их дыхание сплелось в один сплошной, хриплый звук. И через несколько неистовых толчков нас накрыло одновременно. Волна оргазма, всесокрушающая и ослепительная, прокатилась по нам, заставив наши тела содрогнуться в унисон.       Я обмяк, все еще внутри нее, чувствуя, как бьется ее сердце о мое. И тогда она посмотрела на меня. И улыбнулась. Так искренне, так светло, с такой безграничной нежностью, что я, циник и прагматик, был готов поверить в эту иллюзию. Поверить, что это правда.       Но сон, как и все хорошее в моей жизни, оказался обманчивым. Ее образ начал расплываться, таять, ускользать. Я в отчаянии пытался удержать его, схватить, но мои пальцы проходили сквозь нее, словно сквозь дым. Она растворялась в воздухе, а я оставался один. С болью, острее любой физической, осознавая, что это был всего лишь мираж. Жестокая шутка моего подсознания.       И лишь ледяная вода душа смогла окончательно вернуть меня в реальность. Она остудила тело, она отрезвила разум. Но она не могла смыть память об этом ощущении. О той пустоте, что она после себя оставила.       За завтраком я придумал ей маленькое, изощренное наказание. Первым уроком у меня как раз был 11 класс. Значит, я снова увижу Викторию Островскую — ту, что самым грязным и вероломным образом позарилась не просто на мое тело, но и на мои сны, превратив их в арену для своих игр.       Отлично. Мы поиграем. Ведь у меня как раз был готов для нее кое-какой сюрприз. Не так давно я застукал ее бродящей по лесу после отбоя. И теперь, в тесной, душной подсобке для инвентаря, с глазу на глаз, я решу, что с ней делать. В конце концов, это непростительно — врываться в чужие сны. Да еще и таким, понимающим толк в искусстве соблазна, образом.       Именно в тот момент, когда я заканчивал обдумывать свой злостный, прекрасный план, и довольная улыбка тронула мои губы, мой взгляд встретился с ее взглядом через весь зал. Она выглядела растерянной. Слегка испуганной. И чертовски привлекательной. Но на этот раз я не позволю ни ей, ни себе поддаться этому чувству. Я позволил улыбке стать шире, почти хищной. Игра, начавшаяся сегодня утром в моих грезах, теперь будет продолжена наяву. И на сей раз я уверен — победа будет за мной.