Сложно быть человеком

Артано заваливается в квартиру Мелькора, кажется, с явным намерением остаться там навсегда. Падает на диван, закрывает глаза и глубоко вдыхает. Потом встаёт, бредёт на кухню, наливает себе стакан воды, отрешённо, будто сам не понимает, что делает, и медленно пьёт. Слоняется по квартире без дела, ни на что не реагирует. Мелькор называет это весенней депрессией и не трогает Гортхаура. Бауглиру кажется, что, если бы кто-нибудь из них был поэтом, он бы написал стихи. Что-то такое же противоречивое, как почки на деревьях, у корней которых ещё не растаял снег, и вялое, как мартовское солнце. Артано с грохотом врезается в двери, ругается и бредёт дальше, потирая ушибленное место. — Ты снова не вписался в поворот, — замечает Мелькор, когда Гортхаур ударяется плечом об угол. — Я не вписался в эту чёртову жизнь, — почти шипит Артано, уходит в комнату и падает на диван, завернувшись в плед и накрывшись им с головой.

***

Манвэ проливает кофе мимо кружки и почти безразлично смотрит, как коричневое пятно растекается по светлой столешнице и капает на пол и ему на брюки. Кофе холодный, и Сулимо даже рад, что он разлился. Сегодня, кажется, один из тех редких дней, когда у него получается гадость, а не нормальный напиток. Манвэ только тихо вздыхает и уходит переодеваться. Полусонная Варда лежит на кровати, завернувшись в свой любимый плед и накрывшись сверху одеялом, и только Манвэ думает, что ей действительно нужен был кофе, хоть какой-нибудь, она, словно прочитав его мысли, отмахивается и закрывает глаза. — Зачем идти куда-то? — шепчет она, утопая в одеялах. Черные, чуть вьющиеся волосы разметались по белым подушкам и падают на лицо, и Манвэ зачарован этим контрастом и умиротворением в чертах жены. Ему совершенно не хочется, чтобы она шла куда-то сегодня, но он всё же спрашивает с неожиданной нежностью в голосе: — Что с тобой сегодня? Варда едва заметно пожимает плечами. — Весна.

***

— Я — человек-плед, — довольно заявляет Ирмо, забравшись в кресло с ногами и завернувшись в несколько флисовых пледов сразу, и кажется, что он растворился в сине-фиолетовом море полосок и кружочков, только светло-рыжая макушка торчит. Намо улыбается, почти не грустно, и кивает. Эстэ нет дома, и он пришёл к брату с ночёвкой. Ирмо не просил, Намо просто знает, как сильно он не выносит одиночества и как ему нужна будет компания. Они пьют чай. От кружки Ирмо поднимается ароматный пар, наполняя комнату запахом смородины, у Намо в кружке что-то настолько горькое, что почти противно. Странно это было, он любит сладости, а чай с сахаром не переносит. Приготовленный Эстэ пирог стоит тут же, рядом, и Ирмо щурит свои добрые глаза, наблюдая за братом. Из открытого окна веет ночью, отзвуки городского шума тянутся в комнату и путаются в ветках безымянных растений. Ветер колышет занавеску и качает тени. Свет выключен, и узорчатые тени смешиваются с отсветами других окон и ярких рекламных щитов. Попадая в комнату, всё приглушается и растворяется в танцующем паре. Даже мысли становятся тише, утекают в открытое окно и превращаются в звёзды. Ирмо думает, что что-то не так с этой весной, будто это и не весна даже, а маскирующаяся осень, и вопросы в голове осенние. Кто мы? Зачем мы? И действительно хочется найти ответ, потому что «никто» и «ни за чем» больше не подходят. Спать ложатся в гостиной. Раскладываются огромный диван и накрываются всеми найденными одеялами, закрываясь ими от всех вопросов. — Почти как детстве, — шепчет Ирмо, глядя на покрытый тенями, будто кружевной скатертью застеленный, потолок. Намо распускает собранные в хвост волосы и ложится рядом. Весна за окном пробуждает что-то давно забытое, Намо хочется разговаривать. Они вспоминают что-то старое, смеются над шутками из детства, будто никогда не слышали ничего смешнее, но смеются тихо, чтобы не прогнать ночь, вернувшую им что-то давно утраченное.

***

Они остаются дома, и Манвэ пытается убедить себя, что это страшно безответственно с их стороны, но не может. Варда, протягивая за собой шлейф из одеял, включает музыку и падает обратно, утягивая за собой мужа. По комнате разносится нежная фортепианная мелодия, и даже попугаи притихают и не решаются в очередной раз напомнить Манвэ о его умственных способностях. Закрывая глаза снова, Элберет обнимает мужа, и он с удивлением замечает, что как-то смог забыть, насколько тонкие и хрупкие у неё запястья. Он целует их, и она смеётся сквозь полудрёму. Они лежат так почти весь день, легко обедают прямо в кровати и разговаривают. Музыка давно кончилась, но звучит теперь, кажется, в самом воздухе, в шелесте крыльев попугаев, в бессвязном уличном гуле. — Мы не можем пропустить ещё один день, — вздыхает Манвэ, когда на улицу падает вечер. — Нам завтра рано вставать. — Ночь создана не для того, чтобы отчаянно пытаться выспаться, чтобы на следующий день успеть сделать все ненужные дела. Варда встаёт с кровати, волоча по полу одеяла, и уходит на балкон, и Манвэ, всё ещё в белой, уже мятой рубашке, идёт за ней. Элберет делится с ним частью пледа, крепко прижимая мужа к себе. Закат растворяется в облаках, и на небе появляются первые бусы созвездий. — Ведь если звёзды зажигают, значит это кому-нибудь нужно? — спрашивает Варда у молчаливого неба. Они не спят этой ночью. Сидят на балконе, завернувшись в одно одеяло, и читают стихи друг другу и небу.

***

— Просто усни, — устало просит Мелькор ворочающегося под боком Артано, и едва ли это помогает. — Когда ты в последний раз по-человечески с кем-нибудь разговаривал? — спрашивает Гортхаур, и Бауглир предчувствует очередную шуточку о его бесчувственности, но что-то в его тоне даёт понять, что Артано серьёзен. — Никогда? — предполагает Мелькор и пожимает плечами. Гортхаур наконец успокаивается, положив голову ему на плечо, и Бауглир чувствует на себе его заинтересованный взгляд. — Я люблю читать, — признаётся Бауглир в первом, что он смог вспомнить. — В детстве я читал книги с плохим концом и мечтал стать злым колдуном. У меня была бы своя крепость где-нибудь на севере и огромная армия из всяких жутких тварей. И драконы, конечно, у меня были бы драконы, и помощник вроде тебя. Я мечтал разрушать чужие жизни, потому что все кругом были так глупо и противно счастливы... — Ну, радуйся, ты вообще не счастлив, — замечает Артано. — Кто сказал? — Это вырывается само собой, и Мелькор спешно добавляет: — Прямо сейчас, я имею в виду. Артано молча хмыкает. Чтобы быть счастливым сейчас, нужны были только ночь, весна и возможность поговорить с кем-то. — Я мечтал стать пиратом, — медленно говорит Гортхаур, — или просто моряком, но лучше пиратом. Сделать море своим домом и жить так, как мне хочется. А потом поселиться где-нибудь в Испании, в маленькой деревушке на берегу моря, похожей на тот городок, в котором я вырос, и умереть там. Я грезил морем и Испанией, даже выучил испанский. А в итоге я живу здесь и не делаю карьеру, которая, как меня убеждали, мне нужна. Они говорят всю ночь и засыпают под утро с мыслями о невозможных северных крепостях и жарком солнце Испании.