Любовь куклы

Нас больше нет

POV Bella Резко открываю глаза и сразу же щурюсь от яркого света. Пару раз моргаю, чтобы привыкнуть к нему. А когда наконец-то привыкаю, то просто боюсь осмотреть палату и пошевелиться и лишь продолжаю смотреть в потолок. В потолке нет правды и лжи, в его белом цвете нет какого-либо времени и слова. Там нет ничего вообще… Проходит пара минут, но ничего так и не меняется. Равномерный писк приборов, неприятный запах лекарств, какие-то голоса в коридоре… Вот какая она – жизнь, она никогда не останавливается, даже когда ты без сознания или просто лежишь. Она идёт несмотря ни на что. У жизни нет времени и каких-то границ, она вечная. Как жизнь неподвластна времени, так и время неподвластно жизни. В мире существует гармония, которую портят люди, когда сопротивляются Судьбе. Но так было, есть и будет всегда – в этом правда. И когда эта гармония теряется, когда происходит дисбаланс, Жизнь делает всё, чтобы вернуть прежнюю гармонию и спокойствие. Даже если за это придётся дорого заплатить… Глубоко вздыхаю и пытаюсь пошевелиться. После первой попытки бросаю это гиблое дело. Тело начинает побаливать, и дышать становится трудно. Голова начинает раскалываться, а слух заостряется. Ничего хорошего это всё не предвещает. Да и пить хочется так, что я готова проглотить весь океан. Тело ещё немножко слабое, а провалиться в темноту опять я не могу. Я знаю, что мне нельзя больше туда – в темноту. Я боюсь её. В темноте страшно. Темнота – она ограничивает действия. Всё, что ты бы мог сделать при свете, ты не сделаешь в темноте. Всеми силами пытаюсь не отдаться темноте и вновь пытаюсь пошевелиться, на этот раз чтобы встать. Когда левой рукой я пытаюсь взяться за край больничной кровати, то натыкаюсь на чьи-то волосы. Вытягиваю шею, чтобы посмотреть, что или кто это. Сначала вижу тёмно-синий пиджак, а затем бронзовые волосы. Эдвард. На мое удивление, мне не хочется, чтобы он уходил. Но и смотреть на него сложно. Больно. Поэтому я как можно тише принимаю исходное положение и продолжаю лежать. Лежу так тихо, что слышу тиканье наручных часов Эдварда. Не хочу говорить, да и сказать нечего. Остается лишь надеяться, что когда-нибудь всё станет на свои места и я всё пойму. Что настанет время, когда всё будет проще для меня, него, нас. Но этого не происходит. Ни через секунду, ни через минуту. За это время происходит ничего. Я всё так же покорно лежу и слушаю тиканье часов… Если быть реалистом, то прогноз таков: моя жизнь уже никогда не будет прежней. Мы были слишком глупы, играя с любовью. Теперь-то я знаю: «Любить, нельзя играть!» Этим открытием я ошарашила саму себя, но это так. Любовь – штука коварная, никогда не знаешь, кого полюбишь через минуту, секунду. Любовь воистину слепа и всепрощающа. Но ещё она умеет мстить. У любви много силы и власти. Она может уничтожить одного человечка, а может испепелить целые города. Никогда не знаешь, кто её следующая жертва. Всё бы ничего, если бы мы не были столь слепы и глупы. И это всё привело к саморазрушению. В жизни ты не всегда побеждаешь. Но каждый раз, когда ты проигрываешь, ты получаешь опыт. Я не хочу быть похожей ни на кого из тех людей, которые меня окружают. Они бесчувственные, лишены счастья, надежды, мечты... Наверное, с виду я тоже такая. Я боюсь рисковать, поэтому не могу дать ему ещё один шанс, хоть и, возможно, это всё, что надо для счастья. Но однажды это происходит. Однажды, чтобы добиться какой-то цели, нужно пожертвовать многим, даже самой собой. И вдруг это происходит. Что-то щелкает. И ты знаешь, что всё изменится. Уже меняется. Уже изменилось, и с этого момента уже ничто и никогда не будет прежним. Как бы ты не хотела этих перемен, они происходят. И эти изменения происходили не день, не два и даже не месяц. «Я тебя знаю, ты причинил мне много боли, но мне всё равно «приятно» с тобой познакомиться» – это лишь маленькая коллизия нашей жизни. Изменения происходили с каждым сделанным нами выбором. Будь то выбор между двумя цветами, будь то выбор между университетом, будь то выбор между любовью и игрой… Каждый наш шаг ведёт к изменениям, это ещё одна правда. Сон… Во сне моя малышка пыталась сказать мне и докричаться до меня. «Ты такая холодная, но я-то знаю, что в душе ты добрая». Она думает, что я такая? Серьёзно? После всего, что я сделала, она думает, что я хороший человек? А есть ли у меня вообще душа? За такое количество ошибок и грехов её у меня, кажется, отобрали. Отобрали душу и дали жалкие попытки научиться любить, не зная, что у меня нет уже на это сил, не зная, что я откажусь. Вдруг дыхание Эдварда сбивается со своего равномерного ритма, и он просыпается. Сначала лицом пытается зарыться в одеяло, но затем выпрямляется, трет глаза руками, пытаясь полностью отдаться реальности. Глупый. Реальность жестокая, пусть лучше дальше спит спокойным сном. Пусть лучше дальше будет таким беззаботным. Но он делает ошибку – открывает глаза. Столкнувшись с моим взглядом, он замирает. Его глаза самые красивые. Такие нежные, родные… Его глаза вызывают боль, но в то же время они дарят море наслаждения. Приятно окунуться в омут любимых глаз. Глубина его глаз – красота для меня, а красота ослепляет, а уж слепого очень легко обокрасть. Я не знаю, что ему сказать, слов нет. И он молчит тоже. Мы будто чего-то ждём… – Уходи насовсем, – единственное, что я ему говорю. Я не говорю банального «привет», чтобы завязать разговор. Я не делаю попыток завязать разговор вообще. Не делаю вид, что всё хорошо. Я просто живу дальше, после всего, что было, живу дальше… Или хочется верить, что живу. Он не знает, что сказать. Он потрясён. Теряется. Его глаза смотрят на меня в попытке истолковать сказанное мною, но я беспомощно и даже как-то безразлично смотрю на него. В упор. Проходит время: несчитанное количество секунд, вдохов и выдохов, мыслей… Но ничего не происходит. Ничего не меняется. Всё так, как и было. Как должно быть или не должно… Мы не вправе что-то поменять. Мы не принадлежим никому, даже себе, к сожалению. Жизнь – человеческая игра по божественным правилам, любовь – не исключение. Но у всего есть свой конец, ничто не вечно. Так и с жизнью – она у нас одна. Мы не кошки – у нас не будет в запасе ещё восемь жизней. Пришло время расставить все точки над «і» и отпустить. Пришло время… Пора. – Белла, – наконец-то овладев собой, говорит Каллен. – Я не знаю, как тебе сказать, но… Ты… – Я знаю, знаю… Она была бы очень красивой девочкой. Невероятно доброй, и она была бы тем самым лучиком солнца, смыслом жизни, который многие ищут и не находят. – После моих слов он выглядел обескураженным. Сейчас я должна была удивиться самой себе, своим словам, но я спокойная. Нет, я себе не простила, но мне пришлось отпустить девочку. Вина за мной, и я надеюсь, что она когда-нибудь сможет меня простить за всё. – Прости меня, – спустя, кажется, вечность говорит Эдвард. – Я бы сделал всё, лишь бы вернуть время назад. Даже отдал бы жизнь. Прости… – Эдвард, это конец. В его глазах и на лице за доли минуты пробегают миллионы, миллиарды эмоций. – Белла, нет! Его взгляд – он не сравнится ни с чем. Этот взгляд полон боли и отчаяния, слепой надежды, что всё образуется, и отрицания очевидного. – Пойми, Эдвард, когда мы вместе, наши жизни рушатся. Под откос идёт всё: чувства, мысли, действия… Когда мы вместе, то нам настолько хорошо, что больно. Так любить нельзя… Моя бабушка всегда говорила, что настолько сильно – больше жизни – любить человека нельзя, ибо это тебя разрушит, погубит. Одно неправильное действие, Эдвард, одно неправильное слово друг другу – и мы сломлены. Мы лекарство и яд друг для друга, а наша любовь или её остатки – слишком хрупкие. Да, любовь непобедима, но мы – побеждённые, любовь нас сгубит. – Белла… – Он проводит рукой по волосам, а затем встает и ходит по палате, как зверь, загнанный в клетку. – Я пойду скажу врачу, что ты пришла в себя, а затем мы продолжим разговор. – Он выходит из палаты, негромко хлопая дверью. Так и проходит ближайший час. Врач всё время что-то спрашивает, записывает, проверяет показатели приборов, затем у меня берут кровь на анализы, какие-то приборы отключают… Я будто всю эту картину под названием «Жизнь» наблюдаю со стороны. Кратко отвечаю, почти не шевелюсь, почти не думаю… Почти не живу. Он всё это время смотрим на меня… Прямо в глаза. В упор, как раньше я на него смотрела. Кажется, пытается взглядом что-то сказать, кажется, я его понимаю… Но это лишь кажется. Я знаю, что после всего этого дерьма мы вряд ли будем счастливы вместе. Нам не забыть всего, что было. Никогда не забыть. Воспоминания – это и есть ложка дёгтя в бочке с мёдом. За это время я поняла, что ничегошеньки о нём не знаю. Ни о его работе, ни о его намерениях, ни о его мыслях… Как и его самого не знаю. В шестнадцать лет я, возможно, и знала о нём всё, и то сами видите, к чему привело это всё. Кажется, я знало его всего, кажется, он был самым дорогим человеком на всей Земле для меня, кажется, это всё было вчера, но на самом деле прошло уже четыре года. Эдвард вырос, возмужал, стал иным. Я его не узнаю: он больше не тот. Я цепляюсь за прошлое и думаю, что знаю Каллена, что он опять бросит. Я цепляюсь за прошлое, и мысли сами настраиваются на то, что всё может повториться. Какой вообще смысл в этом всём? Какой смысл в этой грёбаной любви?.. А люблю ли я его? Я люблю его волосы, глаза, лицо, которые я так любила целовать. Люблю его запах и его тело, прижатое к моему. Люблю его губы и руки, люблю, которые целовали и обнимали меня. Я люблю его голос, улыбку его, что так радовали меня. Я люблю… Я люблю? Наверное, люблю… Не знаю. Сердце твердит: «Ты любишь его, дура!» – а разум: «Не глупи, это не любовь, просто ты помнишь, каково это – любить его!» А я просто молча опускаю голову и пожимаю плечами, мол, извините. – Что же, вы почти здоровы, мисс Свон, – обращается ко мне, как я поняла, мой лечащий врач. – Легкая боль в теле ещё будет вас беспокоить несколько дней, но я вам назначил обезболивающее, которое нужно будет пить при сильной боли. Старайтесь не злоупотреблять ими. Если результаты ваших анализов будут хорошие, то задерживать вас в больнице больше не имею оснований. А пока мы будем ждать результатов, поешьте. И да, побольше отдыхайте, не забывайте, мисс Свон, мы вас вытащили с того света не для того, чтобы вы зря потеряли этот второй шанс. Я к вам ещё зайду, – последнее, что говорит врач перед тем, как уйти. Мне дают поднос с едой, и приходится сесть на кровати. Это дается неимоверно сложно и из-за ломкости во всём теле, и из-за головной боли, которая, кажется, начинает проходить. Мне подают овсяную кашу и сок. – Мистер Грей – твой лечащий врач – сказал, что ты была в тяжелом состоянии, когда тебя доставили в больницу. Ты должна есть понемножку, и еда должна быть легкая, – обратился ко мне Эдварда, как только в палате мы остались одни. – Прости, но тебе придётся есть овсянку и супы в ближайшие дни. – Он поморщил нос на этом. – Да ничего, – сказала слегка охрипшим голос. – Не в таком дерьме я ещё была, – горько улыбаюсь. – Белла, – он садится возле меня, – пожалуйста, послушай меня и не перебивай. Отбрось в сторону свою обиду и просто послушай… Услышь меня, – говорит он, когда я приступаю к еде. – Хорошо, – говорю я, отпивая сока. – Я буду тебя слушать. И перебивать не буду, даю слово скаута! – Свон, – Каллен смеется, – если бы я не знал тебе в детстве, то я бы тебе поверил. Но ты же не была скаутом, ибо в больнице ты была чаще, чем скаут в полевой разведке. – В этот раз моя очередь улыбаться, правда, улыбка больше походила на печальную, а не счастливую. – Итак, Белла, я тебя люблю больше жизни. Я совру, если скажу, что прошлое меня не изменило: оно меня хорошенько потрепало. Пожалуйста, прости меня и дай ещё один шанс. Я знаю, что между нами произошло столько всего, что этого хватило бы для апокалипсиса. Я не знаю, что сказать, не знаю, какие слова будут правильными. Я тоже не знаю и боюсь того, что будет дальше. Но ты должна попробовать, я должен попытаться, мы должны это сделать, Белла, – говорит он и садится на мою кровать. За это время я успела немножко поесть, попить сока и даже сделала попытку привести мысли в порядок. Правда, они опять начали хаотично вести себя, когда он взял меня за руку, и ее пришлось одёрнуть. Со стороны это выглядело так, будто я могла получить ожоги от рук Эдварда. – Жизнь – это одновременно давать и получать. Если будешь только брать да просить, долго не протянешь. В нашем случае ты просишь то, чего я не могу тебе дать. Учения должны происходить внутри, а не снаружи. А меня изрядно потрепало как изнутри, так и снаружи. У меня нет ни сил, ни желания дать нам шанс или надежду. Пойми, этого всего не должно было быть. Я не знаю, как мне поступить… Я поняла, что всё, что было в прошлом – одна большая ошибка, и нужно как минимум грёбаное чудо, чтобы получить награду с запиской: «Поздравляю, у вас всё получилось, теперь будет всё хорошо!» – Я дал тебе время и свободу – ты получила то, что хотела, и вот к чему это привело. Больше не позволю! – Он резко поднимается с моей кровати и подходит к окну. Он из тех собственников, которым нужно, чтобы происходило «по-моему». Он хочет защищать тех, кого любит, даже если для этого понадобится проявить силу и, например, запереть в комнате на целую жизнь, если это будет нужно. – Я больше так не буду, Эдвард, мне больше не надо… И, кажется, я знаю, что мне нужно и чего хочу, – говорю я с улыбкой на лице.