А я хочу чувствовать

Ему срочно требовались ответы и тот, кто бы избавил его от невероятно густой каши в голове. Кристиан мчался со всех ног домой, задаваясь вопросом: «Как это может быть? Неужели дедушка - преступник?» Хотя, если взять все эти речи о государстве и возмущения... Сфотографировав вчера страницы из тетради, Кристиан прочитал все в школе, и прочитанное ужасало. Пригодное для работы небо в данный момент подавляло. Весь костюм юноши прилип к телу и покрылся пылью и дорожной грязью. В толпе идеально одетых людей он был похож на древнего островитянина, непонятно как перенесшегося из другого времени в наше. Не заметив тротуара, он споткнулся, и, если бы не быстрая реакция, точно разбил бы себе нос. В городе гудение машин напрягало и раздражало слух, Кристиану пришлось закрыть уши руками; люди замечали его только тогда, когда он сталкивался с ними или задевал плечом, но и в этом случае они только безразлично косились на него, и мимолетная злость мелькала в их глазах и так же быстро погасала, а через несколько мгновений наглец исчезал из памяти. Грязным, усталым и огорченным Кристиан подошел к дому. Рядом с ним были припаркованы несколько машин, которые заставили желудок юноши сжаться. Это были не какие-нибудь машины, а государственные, от которых ждать можно лишь бед. «Хоть бы они приехали по отцовской работе, пожалуйста", – молил невесть кого Кристиан. Не успел он подойти к забору, как из дома вышли стражи порядка, сопровождающие арестованного деда. От неожиданности мальчик спрятался за близстоящую машину и стал наблюдать за происходящим. - Отвратительный же я отец, черт возьми! – закричал дед, да так, что Кристиан вздрогнул. В голосе слышалась боль и немного отчаяния. Сладом вышли родители Кристиана. Отец вальяжно опустил руки в карманы: - Счастлив, что ты хоть это осознаешь. - Еще бы. Пригрел под боком государственную крысиную шлюху! – зло выплюнул старик и получил удар от одного из стражей, от чего повалился на землю. Страж хотел добавить, второй стал подходить, но отец жестом прекратил все их потуги: - У вас еще будет время, наиграетесь. – Он подтянул брюки и присел на корточки, так, чтобы лица их были на одном уровне. – Глупец, истинный глупец. Они сверлили друг друга взглядами, отец пытался добиться раскаяния сына, а сын - просто выиграть партию в гляделки. - Понять не могу, почему у нас один генетический код? - И я уразуметь не в силах, – отвечал дед немного погодя, без злобы, будто задумавшись над вопросом. – Когда произошел переход от моего милого мальчика к холодному электро-чипу в огромной системе, без чувств, без эмоций, без способности любить. Слушая речь в который раз, отец закатил глаза и тяжко вздохнул: - Любви нет, отец, - он поглядел на часы. – Она - лишь грязь, лишь болезнь, лишь запретный плод для глупцов, которые пытаются выделиться и своей звездностью сломать идеальную систему. Только не сегодня и не сейчас, - он поднялся с корточек и поднес палец к виску. – А пока я жив – никогда. - Да перестань, – возмутился старик, и отец отнял палец от виска. – Ты никогда не знал любви. Мать тебе этого не привила, сама была монстром, жена – камнем, а всю жизнь свою ты посвятил железкам. Даже сына своего полюбить не смог, воспитываешь еще более ничтожное подобие, чем ты сам. Он замолчал, они опять смотрели друг на друга, стало настолько тихо, что собственное дыхание показалось Кристиану слишком громким, и он боялся обнаружить себя этим. Затем отец поджал губы и издал короткий и сухой смешок, первый на памяти Кристиана. Улыбаясь, он снова стал подносить палец к виску и снова его остановил дед: - Ничего ты не знаешь, ничего не умеешь, Йон. Остался все тем же мальчишкой с закрытыми глазами и чугунным сердцем, а ведь любовь здесь. - Старик развел руками. – В воздухе, в каждом миге. И сейчас, захороненная под тысячью слоев бетона и железа, цемента и стали, она жива. С каждым биением сердца, с каждым теплым прикосновением, любовь воскресает. Теперь он рассмеялся громко и глухо, охранники поддержали его лающим смехом. - Скоро тебя никакая любовь не воскресит. – Поднеся палец к виску, он позвонил начальству и махнул рукой: – Уведите его. Потрясенный дед не верил своим ушам, он не верил, но отец ушел, аккуратно прикрыв за собой ворота. Теперь он кричал на всю улицу, собирая толпы зевак, окруживших дом: - Легким полетом бабочки она воскреснет, и ты сдохнешь от сердечной боли, как и сотни других, лишь малая часть сможет жить. - Ага, легким полетом бабочки... Страж достал электрошокер и направил на дергающегося старика. Перед тем, как упасть без чувств от электрического удара, старик увидел испуганные глаза внука и еле заметно кивнул. Этот момент Кристиан запомнит на всю оставшуюся жизнь. Старика грубо запихнули в машину и со скоростью света их унесло вдаль. Люди стали безразлично покидать улицу, не найдя для себя больше ничего интересного, на крыльце осталась только мать Кристиана. Казалось, она только очнулась от долгого сна, достала из передника пульт управления и сказала в прибор: - Готовка еды: изменить с четырех на три персоны. Рацион для четвертого и малая уборка комнаты – вычеркнуть. - Сказав это, положила прибор в передник, об ее уходе повествовал щелчок замка. Но Кристиан не слышал этого, он, кажется, ничего не слышал. Лишь сидел, остолбенев от происходящего за машиной. Поняв, что не может больше просто сидеть, он пошел, не разбирая дороги, вперед. В ушах стоял гогот стражников, а перед глазами - лицо деда и непривычно неприятная пустота внутри от осознания, куда попал дед и что ему ничем нельзя помочь. Долго он брел, спотыкаясь и сталкиваясь с людьми, пока не добрел до того самого подвала. Схватив черный дневник с дивана, мальчик улегся на него и залился горькими слезами, не заметив, как уснул с мыслью: «А я хочу чувствовать».