Неживой

— Почему у вас такие отношения? Магина промолчал, не будучи уверенным, стоит ли говорить на эту тему. Горячий кофе, которым он согревал пальцы, уже понемногу начал остывать. Когда они сегодня зашли к нему домой после быстрой прогулки на морозе в короткий ноябрьский день, Каэль тихо заметил, что в квартире стало теплее, а вместе с тем и уютней. И не проронил ни слова до тех пор, пока Магина не вручил ему чашку с чаем. Блондин, повертев её и так и эдак с минуту, спросил, часто ли сюда приходит Роберт, и после ответа предположил, что дома стало теплее именно из-за него. — Не знаю. В какой-то момент всё просто пошло не так, — в конце концов ответил Магина, удобнее устроившись на полу, поставив кружку в сторону и потянувшись за диванной подушкой. Каэль, который уже успел обосноваться на диване, почувствовав копошение, сначала удивленно приподнял брови, а потом наотрез отказался отдавать подушку, вцепившись в нее. Тянуться до второй, которая лежала слишком далеко, было лень, поэтому Магине оставалось лишь смиренно вздохнуть и продолжить. — Мы не совсем родные братья. — Это чувствуется. — М? — заинтересованно приподняв голову, Магина ожидал какого-нибудь объяснения, которого, как обычно, не последовало, и он решил продолжить свой рассказ. — Наш отец женился во второй раз, когда Террору было десять лет. Ей — моей матери — тогда было всего двадцать, и я до сих пор не понимаю, как она смогла принять того человека, каким был мой отец, рядом с собой. Надменный, эгоистичный, ревнивый и подозрительный… — Подозрительный? — Каэль подал голос, скорее, чтобы приободрить Магину, дав понять, что слушает его рассказ. — Да, подозрительный, — кивок. Блондин протянул ему пустую чашку, и Магина поставил ее рядом со своим недопитым кофе. — Я тогда был маленьким и не замечал, но в какой-то момент отец перешел все границы. Он ревновал маму к Терри, хотя брат никогда не давал повода для этого. Мама же… просто зачастую искала у него защиты. — Он ревновал, потому что твоя мама была достаточно молодой для твоего повзрослевшего брата? Очередной кивок, и, хотя Каэль этого не увидел, Магина не сомневался, что блондин его понял. — Несмотря на то что из-за поведения отца Роберт часто уходил из дома ночевать где попало, лишь бы не появляться дома, он никогда не упрекал мать в том, что она пыталась быть к нему ближе. И он всегда относился ко мне как к родному брату, хоть и не был обязан. Мне казалось, что он ведет себя как ребенок, ведь в свои двенадцать я пытался уподобиться серьезному мужчине. На самом деле я был просто начитанным идиотом, в то время как брат — самым мудрым “ребенком”, что я когда-либо встречал, — он усмехнулся собственным словам, а потом повернулся к Каэлю. — Может, он из твоего мира? Снисходительная улыбка блондина смущает и вынуждает робко попятиться, жалея о вопросе. Глупость. — Так почему же ваши отношения испортились? — Потому что я всегда завидовал его силе. Той внутренней силе, которая заставляла бояться даже отца, а мать — держаться ближе, ведь нам обоим казалось, что рядом с этой силой будет безопасно. Наверное, я до сих пор завидую. Давно признался самому себе, что был дураком, но не хватает духа изменить всё. Вождь, который до того мирно спал, внезапно пискнул на краю дивана и, неумело переставляя лапы, каждый раз норовя скатиться вниз, полез к Каэлю, требуя внимания. Магина счел это прекрасной возможностью закрыть тему, но блондин задался целью добраться до занозы и вырвать ее окончательно. — Только зависть? — Пальцы Каэля игрались с короткой шерсткой щенка, изредка дразня его подергиванием за длинные уши. Магина смотрел за незамысловатым танцем этих пальцев в воздухе, куда безнадежно пытался допрыгнуть Вождь. — Не только. Он уходил. Оставлял нас, не желая иметь дела с отцом и его странностями. И это для меня тогда было самым подлым, что он мог сделать. Потому что в такие моменты отец вновь чувствовал, как берет семью в свой кулак. Я… я не понимал, как можно иметь такую силу — и убегать. Внезапно весь разговор показался столь постыдным и до того неприятным, что Магина тихо засмеялся, прикрыв ладонью лицо. — А знаешь… не было ничего такого. Всю историю я просто выдумал. Мы рассорились потому, что этот идиот в свои годы так и не нашел места в жизни. Безработный, беззаботный и безмозглый идиот. — Надо же. — Магина ощутил на волосах прикосновение, вынудившее его поднять голову и взглянуть на бродягу. Блондин методично приглаживал короткий ирокез, словно перепутав чужие волосы с шерстью Вождя. А потом сказал: — Скажи, а где твое место? Он опустил глаза, поняв, что не знает ответа на заданный вопрос. Ему захотелось подняться и уйти в другую комнату, где нет никого, кто мог бы указать на явные ошибки его мышления. Но… от правды не убежать, особенно сейчас, когда Каэль заставлял задумываться над причиной каждого поступка. “У всего должен быть смысл”, — говорил он. Магина подался вперед, и ладонь Каэля соскользнула с затылка на шею. — В чем смысл того, что мы с тобой здесь и сейчас вдвоем сидим и разговариваем? — Я хочу оставить что-нибудь, когда вернусь в свой мир. Хочу, чтобы ты больше не умирал. Магина потянулся к шее, взяв холодную ладонь Каэля в свою. Он почувствовал, как бродяга вздрогнул, опасливо отдернув руку. Магина видел это, но вопрос так и остался незаданным. Каэль боялся?

***

Он включил настольную лампу, осветив альбом, лежавший на коленях. Сколько уже времени он не открывал его? Казалось, целую вечность. Последний небрежный скетч был сделан в прошлом году, а тот, что до него — почти два года назад. Удивительно, если он ещё не разучился толком держать карандаш в руке. — Так ты умеешь рисовать? — По идее, архитекторы во время обучения зачастую бывают неплохими графиками. Одно время у меня хорошо получалось. Лет десять назад, когда я только поступил, я был так воодушевлен рисунком, что думал забросить архитектуру и углубиться в художество. У него точно не получится нарисовать что-нибудь толковое, поэтому он берет плохо наточенный карандаш, с минуты изучая затемненный полумраком профиль блондина, а потом ретушью начинает набросок силуэта. Затемняет губы парой резких штрихов, линия подбородка получается чуть толще остальных. Спускается к шее, заштриховывая упавшую на нее тень. — И что же тебе помешало? — Каэль не двигался, гордо подняв голову, из-за чего снова начал походить на статую. Холодную и неживую, но бесконечно терпеливую. — Реальность. Осознание, что этим я вряд ли проживу жизнь достойно. Вряд ли смогу себя обеспечить. Темной линией он рисует веки, придав им чуть удлиненную форму. — Что же есть “достойно”, если ты игнорируешь свою страсть к чему-то, оправдываясь реальностью. Что есть деньги, которые ты зарабатываешь нелюбимым делом? Ты будешь стар и глуп, когда, сидя в каком-нибудь большом, дорого обставленном доме, поймешь, что стремился к этому, разве нет? Прожил жалкую жизнь, обменяв ее на роскошь. Он и сам часто задумывался об этом, но каждый раз отнекивался тем, что уже поздно. — Ты прав. Это так. — Он рисует линию волос, спускаясь к плечам, и, парой движений очеркивая линию свитера, улыбается. — Но сейчас, когда прошло так много времени, я уже не уверен, что мне нравится рисовать. Каэль понимающе кивнул. — Как получилось? — Неплохо. — Магина посмотрел на небрежный набросок и усмехнулся. — Не шедевр, конечно, но черты лица определенно твои. Спасибо характерным скулам. — Скулам… — тихо повторил блондин, и Магина осознал, что Каэль толком не знает, как выглядит. Так или иначе, в замешательстве бродяга пробыл лишь долю секунды, а после вновь ожил, позволив себе сесть спокойно. — Знаешь, у тебя такое горделивое лицо, словно ты сбежал из какого-нибудь семнадцатого века и тебя тошнит от примитива, что тебя окружает. Поэтому с виду и не скажешь, что ты тот, кто есть. Ведь ты не такой… — А ты такой? — Нет, — он поднялся, отложив альбом в сторону и шагнув к дивану. — Я не такой, какой есть. Блондин лишь кивнул, поняв все, что хотел сказать Магина, без лишних объяснений. Сам Магина в голове перечислял, что появилось в нем теперь, рядом с этим сумасшедшим бродягой. И чувствовал, что смерть понемногу отступает, давая вдохнуть глоток свежего воздуха. Магина подумал об этом и тихо засмеялся, подойдя к Каэлю еще ближе, тихо присев перед ним на колени. — Слушай… — он улыбнулся, словно пьяный. Каэль поднял голову и вслушался. — Может ли статься так, что моей страстью окажешься ты?