We're All Here Because We're Not All Here

Они сидят в кругу из стульев и диванчиков; кто-то близко друг к другу (Энджел, Армандо и Шон вместе на диване), кто-то в отдалении (Эрик занимает одинокий стул чуть дальше от группы, хотя рядом с ним Алекс, ко всеобщему удивлению). Хэнк тоже здесь, с очками на самом кончике носа, грозящими съехать совсем. - Надеюсь, все мы помним правила групповой терапии, но я повторюсь, - начинает он, и праздные разговорчики тут же стихают. – Это безопасное место, все сказанное строго конфиденциально. Никакого осуждения. Запретных тем нет. Если вам есть что сказать, поднимайте руку. Делиться чем-то необязательно, но это всячески поощряется и одобряется. В конце концов, групповая терапия работает только если вы принимаете в ней участие. Говорить можно столько, сколько посчитаете нужным. И придержите ругательства, - Хэнк бросает многозначительный взгляд на Энджел. – Сведите их до минимума. Та лишь закатывает глаза, но молчит. - Кто-нибудь хочет быть первым? Группа перешептывается в нетерпении, и рука Чарльза взлетает в воздух. Хэнк кивает, и Чарльз прочищает горло, прежде чем начать. - Меня зовут Чарльз Ксавьер. Я поступил в Брэддок с оксикодоновой зависимостью. Это лекарственный препарат, отпускаемый по рецепту, имеет эффект, схожий с эффектом от героина, - На мгновение он чувствует себя неловко. – Я чист уже месяц. И моя сестра приезжала на прошлой неделе. Чарльз выдыхает сквозь зубы, вспоминая. - Я зол на нее, - признается он и смеется: – Не знаю, почему об этом так трудно говорить. Ведь меня часто раздражают какие-то ее повседневные выходки вроде доедания последнего куска бисквита или оглушительно громкой музыки в доме… - Замолкает на секунду и смотрит прямо на Эрика, который возвращает взгляд. - Я зол на сестру. И когда я говорю ей, как сильно рассержен за то, что она сделала со мной… о, вначале это приятно. Слишком приятно. Практически оргазм. Словно оксикодон. Он усмехается, представляя, а потом продолжает уже без улыбки: - Делает ли это меня ужасным человеком? То, что мне понравилось видеть ее расстроенной? – спрашивает Чарльз у группы. Он видит шокированные лица и открытые в изумлении рты, будто все потрясены тем фактом, что сегодня Чарльз наконец делится чем-то действительно важным. - Затем я, разумеется, не спал всю ночь, думая о том, как она выглядела, когда я высказал все. Это было несправедливо с моей стороны. Мне стоит извиниться. Верно? Чарльз бросает взор на Хэнка. Тот держит ручку у зубов, сконцентрировав все внимание на Чарльзе, будто он был некой сложно решаемой задачей. - А вы что думаете, как вам следует поступить? – спрашивает Хэнк. - Я не знаю, - тихо отвечает Чарльз, качая головой. – Я только знаю, что сделал нечто такое, чего не должен был делать. Рейвен, вероятно, ненавидит меня теперь. - Не согласен, - вмешивается Эрик, подняв руку. Вся группа оборачивается к нему. - Думаю, это правильно, что ты высказал ей все. Теперь она знает твое отношение, а это лучше неизвестности. Хэнк кивает: - Возможно, ваша методология не самая… эффективная, но я поддерживаю Эрика. Рейвен нужно было знать, что вы чувствовали, Чарльз. Что вы чувствуете до сих пор. Она все же ваша сестра. Она любит вас, несмотря ни на что. Чарльз не выглядит убежденным. - Вы не слышали, что я наговорил ей. Вас не было там. - Этого и не надо, - вздыхает Хэнк. – Почему вы считаете, что вам было приятно? - Признаться ей? – уточняет Чарльз. – Не знаю. Думаю, я часто ограничиваю себя в том, чтобы говорить людям о своих истинных чувствах. Я не склонен чересчур открываться в простом разговоре. Держу мысли при себе, особенно всякие злонамеренные. Не хочу обижать людей. - Но ты только что сказал, - включается Энджел, - будто тебе понравилось видеть ее расстроенной. - Я не говорил таких вещей! – стремится защититься он с выражением, полным боли. На миг наступает абсолютная тишина. – Я… я только был рад, что она поняла, на ком именно лежит вина. - И на ком же, Чарльз? – спрашивает Хэнк. - На ней, разумеется! – восклицает он, обводя взглядом своих товарищей-пациентов, а затем возвращая взор к Хэнку, и это же так очевидно! читается во всем его облике. – Именно она начала со мной принимать таблетки. Представила меня дилеру. И в итоге засунула сюда. - Выходит, ваше пребывание тут – вина сестры? - Да. - Не уверен, что в этом все дело. Разве вам не кажется, что часть вины и на вас? - Но я бы не стал пить таблетки, если бы не она… - начинает Чарльз и обрывает сам себя: - Хэнк, мы это обсуждали. Вы сами говорили, что она сделала со мной… Что она предала меня. Вы же на моей стороне? – Его голос дрожит. - Я всегда на вашей стороне, - подтверждает Хэнк. – Но не Рейвен сделала это с вами. Эрик поднимает руку, и группа вновь замирает. - Ты глотал таблетки, - спокойно произносит он. – Ты. Ты принял решение совершить нечто рискованное. Она заталкивала их в тебя? - Нет, - ломаным голосом выдает Чарльз, потирая висок. – Вы правда не понимаете, о чем я. - Вы вините свою сестру в том, что она положила вас сюда, - отвечает Хэнк. - Но ведь она спасла вас, поместив в Брэддок? - Мы с вами то же самое обсуждали, Хэнк, - Чарльз поворачивается к нему всем телом. – Вы же сказали, она вторглась в мою личную жизнь. - Чтобы спасти, - добавляет он. – В данном случае из двух зол необходимо выбрать меньшее, Чарльз, и мне кажется, вы понимаете это. Чарльз смотрит в сторону, совершенно потерянный из-за такого поворота в разговоре. Хэнк изучает группу. - Спасибо, что поделились с нами, Чарльз. Кто желает быть следующим? Армандо прокашливается, и Хэнк обращается к нему: - Армандо, ты хотел бы что-то сказать? - Да, - произносит он приглушенно. – Ну…. Я Армандо. У меня булимия. Но я не вызывал рвоту с тех пор, как очутился тут, и это как-то ново. Мне нелегко удерживать все внутри, но я стараюсь. Для того, чтобы вырваться отсюда нахрен и вернуться в рестлинг. - Почему это так важно для тебя? Разве не это вызвало твое заболевание? – подчеркивает Хэнк. - Рестлинг не при чем, док, - возражает он. – Рестлинг помогал мне оставаться в своем уме, когда уже ничто не мешало рехнуться. Рестлинг помог мне пройти через такое дерьмо… через фигню то есть. - И в то же время… - Нет, - перебивает Армандо. – Нет. Я удерживал всю пищу внутри, и это все, что я хочу сказать. Больше ничего. Хэнк поднимает бровь, но не противоречит. - Что ж, хорошо. - Я думал, меня поздравит кто-нибудь, - ворчит Армандо. - Мои поздравления. - Спасибо, - язвительно отвечает он. - А сейчас поднимите руку те, кто чего-либо стыдится, - просит Хэнк, и вверх поднимаются руки всех присутствующих. - Отлично, это просто означает, что вы люди, - Хэнк кидает взгляд на Алекса: – Ты не хотел бы поделиться с группой чем-нибудь, что считаешь постыдным? Метнув тревожный взор на Эрика, Алекс качает головой: - Сегодня мне не хочется делиться. Хэнк поджимает губы, посматривая на его соседа, который выглядит еще менее готовым к общению, чем в начале. - Пожалуй, я, - негромко раздается с дивана. Единственная девушка в группе, Энджел, скрещивает ноги в индийском стиле, словно желая уменьшиться насколько возможно. - Меня зовут Энджел. До Брэддока у меня была героиновая зависимость. Теперь я подсела на метадон, судя по всему… Что получше, как мне твердят. - Это первый шаг на долгом пути к выздоровлению, - произносит Хэнк, глаза на миг останавливаются на все еще расстроенном Чарльзе. - Впервые я узнала о героине в пятнадцать. Ну, на вечеринке, - продолжает Энджел, слегка улыбаясь при мысли. – Один чувак был настолько пьян, что попытался проехаться на скейте по накрытому бассейну. Провалился камнем, - Улыбка стирается. – Я уверяла себя, что просто разок попробую. Мне вкололи между пальцами. И вначале тошнило… вырвало на чьи-то ботинки. Но было так охрененно хорошо. Эта первая доза... Ничто не сравнится. В кругу согласно кивают. - И затем я встретила Барнелла. Он стал моим первым дилером, мы сблизились. Начали трахаться. За наркотики. Иногда ручками, иногда минет, ну и все такое. Чем больше втягивалась, тем серьезнее все у нас становилось. Я переехала, жила с ним три года, - Она чуть смеется про себя. – Знаете эту штуку, которая зовется конфетно-букетным периодом? И то время, когда вы съезжаетесь, и все офигенно? У нас не было этого. Он спустил меня с лестницы уже в первую неделю. - Почему ты не ушла? – спрашивает Янус, и группа удивлена, что он в кои-то веки заговорил. - Не так все просто. Я не могла взять и уйти. - Почему? – теперь спрашивает Хэнк. - Некуда было уходить. Мать вышвырнула, а я продала квартиру, когда переехала к Барнеллу. - А деньги от продажи?.. - Да они кончились за месяц. У меня дорогое хобби. А он… говорил мне ужасные вещи. - Какие? – произносит Эрик со своего стула, подаваясь вперед. Энджел вытирает слезы. - «Я лучшее, что когда-либо с тобой происходило», - всхлипывает она. Вполне понятно, что Барнелл был далек от своего утверждения, и от этого даже Хэнк чуть ли не скрипит зубами. - «Я лучшее, что вошло в твою жалкую, ничтожную жизнь. Ты не достойна любви, ты же чертова шлюха. Умрешь в переулке с иглой в вене, и всем будет плевать». Хэнк с грустью наблюдает за ней. - Ты веришь, что подобное случится? - Не знаю. Может быть. Иногда я думаю, что заслужила такое. - Я знаю, что этого не произойдет, - отвечает Хэнк чистым, мягким голосом. – Потому что мне не плевать, Энджел. Нам всем не плевать. Одобрительный тихий шепот проносится по группе. - Он называл меня ничтожеством три года, - стонет девушка. – И я верила ему. - Это то, чего ты стыдишься? Мыслей о том, что ты ничтожество? - Нет… Ну, в некотором роде. Я верила в эту херню так долго… Меня поглощала каждая вещь, которую он говорил… каждое слово как закон. У него был героин, он контролировал мои приемы… Он был просто богом. И я стыжусь того, что до сих пор хочу его видеть, остаться с ним. Это неправильно? - После всего? После всех унижений и боли? - Почему вы постоянно отвечаете вопросом на вопрос? Это что, какая-то фишка у психиатров? – выплевывает Энджел, чуть ли не крича. – Он принял меня. Три года вместе. Никто не хотел меня, а он сделал своей. - Энджел, по твоим словам он не слишком-то хорошо обращался с тобой. Остальные внимательно следят за беседой, переводя взгляды с нее на Хэнка, и обратно. - Барнелл не причинил бы мне боль… Наконец Армандо кладет ладонь ей на руку: - Он уже сделал это. И тогда Энджел просто рыдает у него на груди, сперва громко, как на публику, затем успокаиваясь и всхлипывая временами, бормоча: «почему?». И Хэнк бы рад ответить, но он думает лишь о том, как мало может помочь ей, и как трудно это сделать, если человек настолько разбитый и отчаявшийся. - Я считаю, на сегодня достаточно. Спасибо, Чарльз, Армандо, Энджел, и всем, кто участвовал. Возможно, вы еще не чувствуете, но оно помогает. Правда. - Он задерживает взгляд на Энджел и улыбается, но девушка безэмоциональна. Шон с Армандо уводят ее. Чарльз и Эрик уходят вместе, шаг в шаг, и Эрик шепчет ему на ухо что-то успокаивающее. Только Янус благодарит Хэнка, и его любезность так внезапна, что доктор не сразу находится с ответом. Алекс все еще сидит напротив Хэнка, не двигаясь. Тот поднимается и начинает собирать свои вещи. - Я разочарован твоим молчанием сегодня, - произносит он. – Порой мне кажется, что единственный прогресс, которого ты достигаешь, происходит как раз на этих занятиях. Он многозначительно смотрит на Алекса и уходит, оставляя его позади переплетающим пальцы в одиночестве в кругу пустых стульев.