We're All Here Because We're Not All Here

Оглядываясь на свои отношения с Мойрой, Хэнк всегда будет вспоминать ее худые и хрупкие запястья. Они были молоды, слишком молоды, когда начали флиртовать впервые. Хэнка покорили ее шарм и остроумие, и Мойре наверняка в нем тоже что-то нравилось, ведь она надолго осталась с ним. Медицинская школа... как давно они ее закончили. Длинные часы в четырех стенах... Хэнк знал, что со временем между ними двумя это все же произойдет. Он вспоминает ее громкий смех и нежные прикосновения, затем возвращается мыслями к Алексу, молодому человеку, почти мальчишке, одинокому, напуганному и страдающему. Его лицо мелькает перед внутренним взором, словно фантом, призрак, его улыбка растворяется, и Хэнк задумывается. Быть может, он всегда любил хрупкие вещи. Ему интересно, замужем ли она еще. В любом случае, место Хэнка не рядом с ней. Если он спросит о семье, Мойра решит, что из тлеющего уголька их романа вновь разожжется пламя. Но в закромах его сердца уже не осталось той любви, она обратилась в воспоминания, которые больше не стоит трогать, и он этому рад. В некотором роде, если мыслить объективно, его отношения с Мойрой будут более одобрены, чем отношения между ним и Алексом, и он тихо смеется про себя над этой глупой ситуацией. Он думает, сколько времени должно пройти, прежде чем чувства к Алексу исчезнут, сколько дней еще пройдет перед тем, как боль утихнет, и наступит принятие. Но не уверен, хочет ли ощущать пустоту вновь.

х х х

Чарльз в своей палате отрешенно вглядывается в пейзаж за окном, когда раздается неуверенный стук в дверь. Повернувшись, он видит высокую белокурую девушку. Он знает ее. - Полагаю, ты здесь, чтобы, как говорится, вернуть меня в колею. Рейвен садится на кровать рядом с ним. - Нет, Чарльз. Я здесь, потому что люблю тебя. Она обнимает его за плечи, ладонь теплая, тесно прижатая к тонкой материи футболки. Чарльз коротко и рвано дышит, складываясь пополам под ее рукой, скрещивая свои и опуская голову. Рейвен медленно поглаживает его спину кругами, а Чарльз наклоняется вбок и роняет голову ей на колени, вцепляясь в ее ноги совсем по-детски. Как однажды Рейвен цеплялась за него после смерти матери. Рейвен пропускает его отросшие волосы сквозь пальцы и шепчет: - Все хорошо... Чарльз глубоко вдыхает запах жизни за пределами больницы, запахи лаванды, весны, свободы - напоминания о доме. - Я говорила с доктором МакКоем, - тихо произносит она, продолжая гладить его по голове. - Если хочешь, я заберу тебя назад в Вестчестер. Нам будет нелегко... понадобится психиатр, чтобы заниматься с тобой дома, но мы справимся... Чарльз выпрямляется, вытирая лицо. - Доктор МакКой так сказал? Рейвен кивает. Чарльз откашливается. - Значит, они выгоняют меня? После всего? - Нет, - качает она головой. - Это полностью твой выбор. Ты можешь покинуть Брэддок уже сегодня, если захочешь. Чарльз встает и прислоняется спиной к подоконнику. Солнце опаляет его шею так, что выступают капли пота. - Хэнк рассказал тебе об Эрике? - предполагает он. - Кто такой Эрик? - спрашивает Рейвен. И Чарльз рассказывает сам. К концу истории девушка тоже в слезах. - Все это неправильно, Чарльз, он не должен был уходить. Но... если ты выпишешься, мы сможем его найти. Вместе. Предложение слишком заманчивое, и Чарльз прикрывает веки, с языка готово сорваться согласие. Он припоминает все соблазны, которым поддавался, и распахивает глаза, взор мутный от слез. В этот раз он не сдастся. - Разве ты не видишь? Я не могу позволить пропасть его прощальному дару. Мне нужно остаться, Рейвен. Мне нужно вылечиться, здесь. Иначе я не знаю, как дальше жить, правда. Рейвен кивает и поднимается с кровати, осторожно к нему подходит и обвивает руками шею. Почти неосознанно Чарльз обнимает ее в ответ. - Прости за тот раз... Я был не в себе. - Как и я, - Она отстраняется и слегка усмехается ему. Чарльз растягивает свои яркие губы в улыбке, обнажая белоснежные зубы. - У меня есть просьба. И я не уверен, что это придется тебе по душе.

х х х

Алексу не нравится сидеть в кресле пациента во время сеансов с Мойрой. После нескольких попыток той самой "нормальной терапии" она просто встает и решает, что им стоит выйти во двор. Потому что к черту, там чересчур красиво, чтобы не воспользоваться этим. Алекс даже восторгается тем, как она требует два пропуска на посту. Медсестра в замешательстве дает лишь один, но к концу разговора Мойра чуть ли не орет на бедную девушку за столом. Мойра вступается за него, как раньше делали всего несколько человек, и Алекс отчасти смущен, отчасти доволен. Он сам удивляется тому, что, похоже, она ничего. И так начинаются их сеансы на заднем дворе. Несмотря на то, что Хэнк больше не его врач и каждый раз при встрече что-то в груди обрывается, Алекс все понимает. Он понимает мотивы Хэнка, когда видит, как сильно отличаются сеансы с Мойрой. - Упрямые придурки, - вздыхает она, располагаясь на скамье. Алекс фыркает, тихо раскачиваясь в гамаке вперед и назад напротив нее. Ветер треплет его вихры, принося с собой запахи деревьев, пыльцы и леса. - И не говорите, - отвечает он. С охранниками, как всегда, было нелегко, и Мойру даже заставили отдать ключи от машины, но сделала она это с превеликим презрением. - Как будто у нас тут выходной Ферриса Бьюллера*, - ворчит Мойра, и Алекс усмехается при этой мысли. - Ну что ж, на чем мы остановились в прошлый раз? - Она скрещивает ноги и ловит его взгляд, удерживая своим пронзительным взором. - Ты рассказывал о своем последнем приюте, перед тем, как встретил Скотта. С Хэнком он никогда не говорил о Скотте, да и о детстве тоже. Часть его невероятно стыдилась разговоров о том, как он мигрировал из дома в дом, неуправляемый, непослушный, явно не достойный постоянного дома. С Хэнком Алексу хотелось казаться сильным; маскировать свои слабости было основной задачей, когда они оставались наедине. С Мойрой же он мог просто беседовать. Чем больше открывался, тем свободнее себя ощущал. Наверное, это и есть та самая настоящая терапия, думается ему. - Скотт нашел меня, когда мне было 17. В то время я застрял в Фениксе, а он просто пришел к дверям и постучал. Шелли, одна из тех детей, с которыми я жил, добралась до входа первой. Ей было лет 5, может быть. Это все казалось дико странным. Он спросил мое имя, я сказал, что Алекс Саммерс, и он вот так широко разулыбался и сунул мне руку или типа того... И такой: "Я твой брат, Скотт". Я решил, это прикол. - Но это был не прикол. - Не прикол, - произносит Алекс. - Он привез с собой свидетельства о рождении в доказательство. Не уверен, что он захотел бы забрать меня из Феникса, если бы в тот момент знал о других, более поздних записях обо мне... - А я думаю, Скотт бы так не поступил, даже если бы знал, - говорит Мойра, отпивая кофе. - Думаю, он хотел вернуть брата. При любом раскладе. - Скотт всегда умел поддерживать связь, даже когда я был за решеткой, - кивает сам себе Алекс. - Интересно то, что ты вновь вспоминаешь о тюрьме, после того, как мы так много говорили о твоих приютах, и о том, как твои скитания закончились встречей с братом. - Ну и что же это поведает обо мне? - А ты как считаешь? - переадресовывает Мойра. Алекс закатывает глаза. - Да не знаю. Может, я объединяю эти две штуки у себя в голове? - Он смотрит в пространство перед собой. - Обе не особенно приятными были. - Из-за того, что случилось в Грегори. Алекс кивает. - Отец меня не слишком жаловал, но дело не только в этом... Больше из-за матери. Я бы предпочел удары от него, чем слова от нее. - Почему они так обижали тебя, ее слова? - Просто... просто до нее люди не стремились общаться со мной, - выдыхает он. - А мать говорила, что я в этом мире лишь потому, что порвался презерватив, и она не могла позволить себе аборт. - Пожалуй, для нее зарезервирован отдельный круг ада за такое отречение, - хмурится Мойра. Алекс смеется. - Забавно, ведь я пару недель назад получил письмо от одного из ребят о том, что она недавно скончалась. Муж столкнул ее из окна. Забавные штуки случаются в жизни. - Что ты имеешь в виду? По-моему, это не слишком-то весело. - Плохие вещи происходят с плохими людьми, - пожимает он плечами. - Кармическая справедливость и все такое. - Считаешь себя плохим человеком, Алекс? - после некоторого молчания спрашивает Мойра. - А вы как считаете? - подражая ей, отвечает он. - Нет, - твердо говорит Мойра. - А я бы не был так уверен. - Возможно, ты и совершал плохие поступки, но ты был вовлечен в такие жуткие ситуации, из которых не каждый выберется невредимым. - Хотите сказать, я неполноценный? - А ты себя считаешь таковым? Алекс стонет. - Завязывайте с этими идиотскими мозгоправскими фишками типа ответа вопросом на вопрос, - сквозь зубы шипит он. Мойра вздыхает и делает очередной глоток кофе. - Тогда вернемся к тюрьме. - Зачем? - Алекс хорошенько отталкивается от земли, раскачивая гамак сильнее и яростнее. - Если ты свалишься, меня совесть не замучает, - спокойно говорит Мойра. - Тюрьма - единственное, что мы еще не затрагивали. Ты должен собрать все опасения и сомнения, накопившиеся у тебя из-за этого места, и вышвырнуть. Меня не отвратит ничто из сказанного тобой, Алекс. Я здесь не для того, чтобы осуждать тебя. - Думаете, то, что случилось в тюрьме, опорочивает меня? - тихо спрашивает он. Мойра молчит, Алекс чешет ухо и снова переводит взгляд на нее. - Возможно, так и есть. - Что произошло, Алекс? - серьезно произносит она. - Мне правда нужно все это вываливать? - В его тоне звучит горечь. - Мне было 18, когда меня арестовали и запихнули туда. Блондинистость только ухудшила все, - Он сердито проводит рукой по волосам. - Меня называли сучкой и шлюхой, но не это так ранило. Они нагибали мне голову, расстегивали свои штаны и смеялись, будто это была такая нереально охрененная шутка. Я молил об одиночке, чтобы избавиться от них, и только когда я пырнул ножом сокамерника, о, только тогда меня и перевели. Я наконец-то мог спать, не ожидая, что кто-то нападет во сне. Мойра не реагирует на откровение, и Алексу интересно, неужели она ежедневно сталкивается с изнасилованными пациентами. Но он благодарен ей. Заметь он вполне ожидаемую жалость, его бы стошнило. - Тебе стоит знать лишь одно, - аккуратно начинает Мойра. Алекс прекращает раскачиваться в гамаке и ждет ее дальнейших шагов. Она смотрит ему в глаза, прямо и с убеждением. - Ты не заслужил того, что с тобой произошло. Потому что, Алекс, ты не плохой человек. И глубоко внутри осознаешь это. У тебя доброе сердце. Дети, которые были с тобой в приюте, ты ведь заботился о них, когда они в этом нуждались. Ты ни в чем не виноват. - У кармы свое веское мнение по этому поводу, - бормочет Алекс, но уже мало верит в свои слова. Мойра держит в своих руках его жизнь и прямо сейчас разбирает и собирает в нечто совершенно неузнаваемое. - Карма - это чушь полная, - вызывающе говорит она, и Алекс смеется и плачет, и наконец, наконец чувствует, как откроет следующую главу своей жизни. Полную новых начинаний, вторых шансов и, прежде всего, надежды.

х х х

Хэнк сжимает переносицу пальцами и пытается примирить двух родственников перед ним. Они пришли к нему рука об руку, а теперь превратились в препирающийся дуэт, пылко бросающийся друг в друга колкостями без остановки. - Я пытаюсь стать лучше здесь, - тихо выдает Чарльз. - Да ты всегда был лучше, - парирует Рейвен. - Что ты под этим подразумеваешь, Рейвен? - спрашивает Хэнк, жестом попросив Чарльза промолчать. - Когда мама с папой еще были живы, только и слышалось - Чарльз то, Чарльз это. Они всегда любили тебя больше, а я просто ютилась в твоей тени. Ты всегда был лучше. - Как ты можешь говорить так? Отец души в тебе не чаял, Рейвен. Ты была ребенком семьи, у тебя было все на свете... - Неправда, - сухо отвечает она. - Их уважения у меня никогда не было. А ты даже не старался для этого, ты просто получил его, словно, мать твою... - Рейвен, Чарльз, - предупреждающе произносит Хэнк. Рейвен обрывается на полуслове, и оба представителя фамилии поворачиваются к нему, озадаченные его вмешательством. - Разве вы не понимаете, как задевают ваши слова? Как вы уничтожаете друг друга? - Это лишь верхушка айсберга, - фыркает Чарльз. - Вам стоит прийти к нам на ужин как-нибудь, вот где действительно выпускаются когти. - То есть теперь у меня когти, значит. В следуюший раз я еще и клыки выпущу и стану тем самым монстром, которым ты меня, видно, представляешь. - Думаешь, я вижу тебя монстром? - неверяще смотрит на нее Чарльз. - Кто вообще на лечении здесь, Рейвен? Это я не мог справиться. - Разрешите? - снова влезает Хэнк. Чарльз кидает на него взгляд и кивает. - Вероятно, корень вашей вражды - ревность, что родители слишком любили Рейвен. И зависть, что ей удалось преодолеть зависимость без профессиональной помощи. Рейвен будто бы удивлена, но Чарльз закусывает губу. - Ты могла бы сказать мне, - Он поворачивается к ней. - Когда таблетки начали становиться частью моей жизни - из-за тебя, смею добавить - я мог прекратить, пока не поздно. Но в итоге не смог, верно же? Тебе следовало меня остановить, Рейвен. Она смаргивает слезы и тихо произносит: - Кажется, этот сеанс не был хорошей идеей, Чарльз. Мы словно рушим что-то. - Что именно, Рейвен? - интересуется Хэнк. - Я откуда, блин, знаю, - язвит девушка. - Разве это не ваша работа? Выяснять все это дерьмо? - Она оборачивается к Чарльзу. - Он вечно такой? Тот сдерживает смешок. - Пожалуй, да. Не говорит прямо. Видимо, первое правило психиатрии гласит - будь как можно бестолковее. - Итак, после ваших весьма уважительных ремарок в мой адрес можно ли уже перейти к вашей обоюдной зависти? И к обидам. Чарльз? Оба молчат с минуту, затем выпаливают одновременно, тут же вновь замолкают, и Чарльз машет Рейвен, предоставляя слово ей первой. - Ты не поверишь, как тяжело мне далась твоя госпитализация, - тихо говорит она. - Я за три месяца до этого уже знала, что тебе нужна помощь. Я знала. Ты хоть помнишь, как я нашла тебя на перилах, свесившим ноги вниз? Ты воображал себя дельтапланом, Чарльз. - Я понятия не имел, что ты чувствовала, - признается Чарльз, глаза горят страхом и ненавистью к себе. - Ты мог умереть. И тогда я решилась. Привезла тебя сюда, - говорит она урывками. - Так что мне плевать, если ты меня презираешь, если ты меня винишь, что я стала твоим гребаным побегом от реальности, или чем-то еще... потому что я поступила правильно. Даже если раньше было наоборот. В этот раз я поступила верно, Чарльз. Я знаю это. Рейвен наклоняется, чтобы заглушить рыдание. Хэнк выжидающе смотрит на Чарльза, и тот опускает ладонь ей на спину. - Ты права, - мягко отвечает он. - И мне тоже жаль... Его поглаживания превращаются в попытки ухватиться за нее, а голос срывается от эмоций, когда она произносит: - Прости, что предала тебя. Рейвен поднимает взгляд блестящих глаз, и Чарльз позволяет одинокой слезе скатиться по щеке прежде, чем он ее смахнет. Она прижимает его ладонь к своей собственной щеке, а затем к губам, целуя. - Что ж, наше время вышло, - говорит Хэнк, спокойно делая глоток воды. Но его взгляд горит восторгом победы и осознанием, что Чарльз Ксавьер наконец ступил на путь выздоровления.