YunJae is...

Гордость и у Джеджуна была, если на то пошло. В начале 2008-го Юнхо совершенно искренне ляпнул в прямом эфире на радио что-то такое, а он вскипел. Если это и заметили, то вряд ли поняли - до конца шоу он досидел в образе английской королевы, источая благодушие и тонкие, ироничные остроты. Юнхо знал, что ДжеДже впечатлительный, что его легко задеть словами, даже случайно - верней, только случайно, - и запоздало догадывался, чем именно его обидел. Очевидностью, чем еще. Нужно было объясниться, и чем скорей, тем лучше. Джеджун орал. Орал он еще реже, чем плакал, но и выходило это у него еще хуже - его голос, совершенно не предназначенный для истерик, ломался и срывался на визг, он заикался и матерился, его трясло всего, вместе с голосом, вместе с этим его выдвинутым подбородком и оскалом, который, по идее, должен был означать презрительную ухмылку. Спорить с Джеджуном было неэффективно. Защищался он круто, но в нападении лажал - усвоенный с детства принцип "не бить лежачего" подводил. - Джеджун-ши, прикрути громкость, - перебил Юнхо. - Эти твои высокие частоты, знаешь, и так слишком хорошо слышны. Джеджун задохнулся. Он горел от стыда, он знал, как безобразно выглядит, и его больше бы устроил скандал, чтобы Юнхо тоже потерял достоинство и выдержку, орал, оправдывался, может, даже бы руки распускал. Но издевательски-спокойный лидерский тон отрезвил его в момент. Юнхо ждал, пока он подышит и соберется: узнал уже, за что извиняться, да и извиняться легче, потому что Джеджун теперь тоже кое-в-чем провинился и должен понять. - Хватит... хватит вы-выставлять меня... - придавленным голосом выговорил Джеджун и окончательно заглох. - Прости меня, пожалуйста, - сказал Юнхо. Мелочь, мимолетное, но подчеркнутое "мужская гордость" действительно могло для самого Джеджуна из его уст прозвучать как "если вы сомневались, что у него есть яйца". Джеджуна на удивление не задевало обсуждение его качеств, более подходящих женской натуре - это ж его особенность, отличие, уникальность, это всем нравится, а значит, нравится и ему самому. Типично же мужские достоинства Hero из Тохошинки, по его мнению, в демонстрации не нуждались, и уж кто-кто, а Юнхо-то должен был знать это лучше других. - Мне жаль, извини, я не хотел, не думал даже тебя так обидеть. Я все исправлю, ДжеДже. И он ясно увидел, как Джеджун испугался. - Что ты и-исправлять собрался? Ты даже не понимаешь, за что извиняешься... - Я понимаю, - возразил Юнхо. Да уж, у Джеджуна была гордость. Вот только она у него болела, зудела, и он ее втихаря расчесывал до крови. И можно было сколько угодно знать об этом, но ни в коем случае нельзя даже вскользь упоминать. - Понимаю. Но, боюсь, если я скажу это вслух сейчас, ты еще больше... Давай поговорим дома, хорошо? До дома нужно было еще доехать, не испортив все снова. Получилось не совсем так: в машине ДжеДже подвис, а, когда Юнхо закрылся с ним в комнате, оказалось, вовсе не собирался выяснять, что он там понимает и что себе думает. Сел на кровать и застыл. Юнхо, подавив внутреннюю панику, встал на коленки перед ним, брал за руки, теребил, в лицо заглядывал, гладил, пока тот не уткнулся носом в плечо. Он знал теперь, как разблокировать Джеджуна. Обнял, и только выдохнул с облегчением еще одно "прости", как тот вдруг отстранился. - Прости меня тоже. - И, не дав сказать, что все нормально, добил горьким: - За то, что не заслужил твоего уважения. Юнхо стало так совестно, как с детства не бывало. Он, откровенно если, вообще крайне мало испытывал муки совести, но знал, что это за ядовитая дрянь. - ДжеДже... - растерянно проговорил он и опять прижал к себе - смотреть на него сил не было. - Что ты несешь? Что... Господи, глупый мой, что ты выдумал..? А потом полез целоваться. А потом позволил Джеджуну просто трахать себя в рот, и совершенно не думал, как выглядит в этот момент, и думал, какой ДжеДже красивый, весь, везде, весь гладкий, даже там, весь такой из своих этих каменных мускулов, и был благодарен, что ДжеДже помогает, поддерживает за шею широкой ладонью, иначе у него бы точно отвалилась голова. Грехопадение случилось в Париже - в отеле им достался номер на двоих, а общее изголовье кроватей недвусмысленно намекало на то, что они сдвигаются. И порно-канал включался беспрепятственно. Юнхо одна мысль о том, возбужден ли Джеджун, выводила на новый уровень сознания. И да, он хотел. Он языком приоткрывал рот ДжеДже с тем же сладко-горьким чувством запретного, что когда-то давным-давно тяжелый бархатный занавес в ночном клубе, - вдыхал его невольный стон, как попперс, и улетал, невесомый и всемогущий в его руках. Это было такое волшебство - у него никогда не повернулся бы язык сказать, что Джеджун ему отдрочил, а он, кончив через минуту и не успев отдышаться, ответил минетом. А потом все понять не мог, какого же черта они все это время лишали себя и друг друга... не секса, нет, больше, чем одного только секса, - того неуловимого и стойкого ощущения обладания, которое делало их куда более настоящими, куда более сильными и в то же время уязвимыми. Уважение, которого жаждал Джеджун... И ведь кто больше, чем он, был достоин этого самого уважения? Надо было сказать ему, Юнхо чувствовал, что это важно, что это как прививка - непринципиально, когда, но если не поставить вовремя, то однажды ДжеДже может серьезно заболеть. Но почему-то не мог. То поджидал, когда ДжеДже будет в подходящем настроении, то думал, что вдруг тема всплывет - и тогда-то уж он скажет. Увы. Тема не всплывала, а Джеджун, хоть и повзрослел здорово, так и не избавился от одной привычки: издавать звуки. Да, было с ним такое, - может, к таланту прилагалось, - в комфортной обстановке, среди своих и в хорошем расположении духа ДжеДже мог начать импровизировать, напевать что-то совершенно бессмысленное, на разные лады и совсем немузыкально, как годовалый малыш, экспериментирующий со своим речевым аппаратом. Вот это его гуление никак не способствовало серьезным намерениям Юнхо. А через месяц-другой его совесть сожрала сама себя, и он понял, что не скажет. Не сумеет соврать. Джеджун был дорог ему. До ужаса дорог, и Юнхо его, несомненно, ценил, старался беречь и поддерживать, любовался им, хвастался им, краснел за него, не раз, наплевав на очевидное пристрастие и свои принципы, заступался за него и до тошноты боялся, что с ним может что-то вдруг случиться. Единственное, чего он хотел для себя - не чувствовать себя паразитом. А Джеджун... был благодарным. Он вился вокруг, улыбался и смотрел в глаза, был покладистым и был провокатором, он хитрил и требовал, из кожи лез вон, чтобы заслужить внимание, он всего себя готов был принести в жертву, всем поступиться, все стерпеть - лишь бы ценили, любовались, хвастались. И ему все было мало.