YunJae is...

К 2009-му они были на вершине, и ничто, даже случайная смерть, не могло теперь лишить их статуса богов. Свое отношение к этому факту Юнхо не мог назвать как-то, слишком уж неоднозначно ему все это представлялось. Абсурд и анекдот: какие-то дикари в какой-то глухомани действительно поклонялись мутной фотографии их лид-вокалиста и обзывали его богиней. Ужас и отчаяние: до них доходила информация о суицидах, и ответственность за всех тех неведомых психов давила, как ни крути, как ни понимай, что непричастен и бессилен как-то повлиять. Страх и агрессия: их преследовали, и не только от большой любви; их ненавидели и обвиняли, их использовали, доводили до бешенства, пытались шантажировать. Восторг: Господи, ведь их фанаты такие... Заваливали письмами и подарками - и дорогущими, кстати; мало того, что любой жест, любое слово, даже позорные ляпы принимали как благодать, так еще и ежедневно совершали маленькие и большие подвиги в их честь - вроде и привычно, а одно осознание этого трогало до слез. Чанмин заливал досаду пивом, Джунсу философствовал и мечтал, Ючон спасался простыми житейскими хлопотами. Джеджун параноил, читал о них все, что попадалось ему на глаза, включая фанфикшн, подавленно молчал потом, заткнув уши громкой-громкой музыкой; качался, как маньяк, ел по часам и без аппетита, вечно вылизывался и прихорашивался. Юнхо сверкал искусственной улыбкой, стремительно терял страсть к танцам, серьезно комплексовал насчет вокала, стал часто срываться, а после дулся на всех, маялся, каялся и мучительно хотел близости и откровенности, особенно от ДжеДже. Тогда он вернулся домой с одного из этих ужинов со спонсорами. На дворе была ночь, он здорово поддал и чувствовал себя замотанным бизнесменом с недотрогой-женой и тремя трудными сыновьями-подростками, которые вечно перечат и дома не ночуют - сплошное разочарование. Ючон почти перебрался к семье, Джунсу то и дело уезжал неизвестно куда, весь из себя причесанный и загадочный, из-под двери Чанмина мерцала полоска света, но не доносилось ни единого звука - смотрел что-то в наушниках. Подпростывший Джеджун возился на кухне с какими-то склянками и ромашковым чаем. Юнхо обнял его со спины, теплого, только с постели. - Я болен, не смей меня целовать, - предупредил тот. - Горло. - Эх, - пожалел он. - А твоя сладкая попка как себя чувствует? - ДжеДже был такой домашний, такой весь неказистый и помятый, и голый под пижамными штанами. - Юнхо-а! - Вслух он возмущался, а приученное к рукам тело послушно подавалось и выгибалось. - Прекрати, я даже в душе сегодня не был... - Вот и хорошо... - Юнхо кайфовал, если честно, от его родного запаха, хотя никогда раньше не признавался в этом, а Джеджун в последнее время то и дело намывался и слишком часто менял парфюм. Так что он пользовался случаем, вылизывал его шею и уши, кусался, шарил руками беспорядочно, и в итоге, сдернув штаны до колен и задрав футболку, нагнул его над столом. И вот тут уже Джеджун пытался сопротиляться. Прежде между ними такого не было, все происходило только по обоюдному согласию, и обычно это именно ДжеДже, ненасытный и развратный, был тем, кто провоцировал, а Юнхо велся, потому что невозможно же отказаться. Ни отказаться, ни отказать. И вот: спонтанный секс на кухне, где их могли в любой момент застать, без прелюдий, без защиты, дикий, грязный и первобытный - у Юнхо будто полголовы снесло. Джеджун, едва почуяв свободу, вывернулся из-под него, молча натянул штаны и ушел в ванную - мыться и плакать. Юнхо, у которого весь хмель из головы вылетел, прибирался на кухне, составлял в ряд баночки и пузыречки, раза три ставил чайник и даже присесть не мог: думал, насколько все испортил и как быть теперь. Но катастрофы не случилось. ДжеДже, чистенький и переодетый, хоть и опухший слегка, пришел сам. Разворошил опять все лекарства, а потом сел в уголке с чашкой чая, которую Юнхо ему вручил, и затих. - Я... - начал Юнхо жалобно, - что мне сделать, ДжеДже? - Сядь уже, не мельтеши, - вздохнул тот. - Только не трогай меня - ломает. Юнхо развезло. Хотелось упасть на пол у его ног и зарыдать в колени. - Знаешь, ДжеДже... - сказал он тогда. - Иногда... иногда я думаю, что лучше бы ты мне тогда отказал. Нашел бы кого-то другого... - Получше? - замученно ухмыльнулся Джеджун. - Не говори ерунды. - Может, и не получше. Может, я не знаю... Но тогда я мог бы... когда тебе плохо из-за него... Джеджун закрыл лицо обеими руками. Его трясло. Юнхо похолодел. Но ДжеДже не плакал, его душил истеричный смех. - Вот ты ненормальный. - Он вынырнул из ладоней и восхищенно покачал головой. - Извращенец, Господи... "Мне страшно, ДжеДже, я так влип, что уже ничего не контролирую, - хотелось сказать Юнхо. - Мне кажется, я становлюсь опасен, как сломанный робот, помоги мне, спаси меня, ДжеДже, сделай что-нибудь, или, знаешь, лучше держись от меня подальше, потому что ты веришь мне и совсем ни черта не боишься, жмешь на все кнопки подряд, ты такой беспечный, а я однажды взорвусь и покалечу тебя, или, - не то что сказать, жутко даже думать, - сам нечаянно убью тебя и отправлюсь в утиль." Джеджун, деликатный и аристократичный, с мученическим взглядом, звонкий и хрупкий, как хрустальный, определенно был мазохистом. Он страдал со вкусом, его это держало в тонусе, закаляло - а Юнхо это мучило. Джеджун был востребован - самая дорогая шлюха в этом борделе, а Юнхо чувствовал себя при нем сутенером, который рекламирует, продает, опекает за половину прибыли и потрахивает на досуге. Он тихо радовался ДжеДже, своему ласковому солнышку, тут же жалел и его, и себя заодно, хотел сбежать куда-нибудь к чертям на другую планету, только не знал - с ним или от него. Боги Востока, бывало, спали где попало, как бездомные, брились в самолетах, бежали, пригнув голову, выдираясь их чужих цепких пальцев и внутри вопя от ужаса, сквозь восторженную толпу - и не имели права гневаться. Громы и молнии они обрушивали друг на друга и на самих себя в тесных гримерках и на черных лестницах. Вот так однажды Джеджун снял дизайнерские ботинки, шипя, стянул носки вместе с присохшей содранной кожей, а Юнхо, взглянув на это, психанул, швырялся одеждой и поносил всех подряд, и его в первую очередь. У бедного ДжеДже глаза были полны слез и начинали дрожать губы. - Какого..? Какого хрена, Юнхо-а..? Почему ты все время злишься на меня, когда мне и так плохо? - Я... А ты не понимаешь?! Серьезно?! - Джеджун поник головой. Юнхо пометался по разоренной комнате, запутался ногой в рубашке, отшвырнул ее и сел. - Почему ты у меня такой идиот, а, ДжеДже? Почему я такой идиот?! Господи, глупый мой, я не на тебя злюсь, я просто злюсь, ясно? Не могу я смотреть, как ты вечно страдаешь, ясно тебе?! Не могу, невыносимо! Джеджун поднял голову. У него было окоченевшее лицо и страшный незрячий взгляд умирающего. - ДжеДже..? - перепугался Юнхо. - Не зови меня так. Бесит, - ледяным тоном произнес тот. - Мне не пять лет и я не твоя домашняя зверушка. Юнхо отпрянул от него и тупо моргнул. Он ничего не чувствовал, себя не чувствовал, будто шмякнулся с большой высоты и встал, от шока не осознавая повреждений. Когда до него начало доходить, накатила тошнота. - И... как долго... тебя бесит..? Почему..? Ты никогда не говорил мне. Джеджун посмотрел на него своими огромными грустными глазами и ничего не смог ответить. Все было кончено.