Запах (Scent)

Они взяли воловью повозку Сэймэя и отправились на запад, в сторону Сэцу. Когда они проезжали по кварталам простолюдинов за городскими воротами, Хиромаса по самый нос укутался в накидку, позаимствованную у своего возничего. Одежда была сильно изношена и заштопана, и пахла кислым потом и навозом. Он никогда прежде не надевал на себя ничего настолько нечистого и надеялся, что эта вонь замаскирует запах его тела, хотя и забеспокоился, что Носик сможет учуять его, когда они проезжали мимо ее хижины. Сэймэй, казалось, не тревожился ни о чем. Он даже выглянул из повозки, будто надеялся увидеть Носик на обочине дороги. Как только они покинули последние нагромождения жилых домов, Хиромаса заерзал, выпутываясь из вонючей накидки, и засунул ее под подушки. На подушках настоял Сэймэй, и не столько из-за комфорта, сколько из-за запаха. Каждая подушка была набита утиными перьями и засушенными цветами из сада Сэймэя. – Их сделала Мицумуси, – сказал Сэймэй, когда Хиромаса заметил, что они пахнут как в борделе. – Не оскорбляй ее доброту. Ближайшая к нему подушка пахла лавандой и поздними осенними розами. Хиромаса был уверен, что подложил именно эту подушку на сторону Сэймэя в повозке прежде, чем они отправились в путешествие. Сейчас он взбил ее и протянул Сэймэю со словами: – Вот. У меня их слишком много, а у тебя недостаточно. Сэймэй принял подушку и сунул себе за спину. Со вздохом он откинулся назад и прикрыл глаза. Хиромаса посмотрел на него. Всю ночь они были заняты приготовлениями к поездке. Сэймэй взял с собой совсем немного вещей, потратив большую часть времени на то, чтобы обойти сад и дом и наложить заклинания. – Магию нужно подпитывать, – объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Хиромасы. – Нас не будет сорок дней. Подопечные, охраняющие мое имущество, в мое отсутствие ослабнут, если я их сейчас не укреплю. Я не хочу вернуться домой и обнаружить тут толпы демонов. Хиромаса так и уснул, дожидаясь, когда Сэймэй завершит заклинания. Он подозревал, что друг бодрствовал всю ночь. Сейчас тот выглядел уставшим, лицо было бледнее, чем обычно, и вокруг глаз появились тени. Хиромаса понимал, что должен дать ему поспать, но любопытство по поводу цели поездки его просто изгрызло. Он сел прямо. – Куда мы едем? – Увидишь, – ответил Сэймэй, не открывая глаз. – А когда мы туда приедем? – Скоро. – А это… – Хиромаса, – Сэймэй, в конце концов, открыл глаза и посмотрел на него. – Имей терпение. Угомонись. – Ты все-таки должен мне сказать, куда мы едем! Сэймэй вздохнул. – Что ты сказал при дворе по поводу твоего отсутствия? – Я сказал, что отправляюсь в паломничество, – Хиромаса вспомнил изумление Императора, когда подписывал у него разрешение временно покинуть дворцовую службу по этой причине. – А матушке я сказал, что мы едем на озеро Бива в твою летнюю резиденцию. – Мою летнюю резиденцию! – Сэймэя это весьма позабавило. – Ты думаешь, у меня есть летняя резиденция? Хиромаса моргнул. – А что, нет? Сэймэй расхохотался. – Ты не ответил на мой вопрос, – надулся Хиромаса. – На самом деле, ты никогда не отвечаешь ни на один из моих вопросов. – Неправда. – Правда, Сэймэй. Ты самый раздражающий человек из всех, кого я встречал. Сэймэй спрятался за веером, продолжая смеяться. Хиромаса решил прекратить расспросы. Аромат перемешанных сушеных цветов, исходящий от подушек, вызвал головную боль, он раздвинул занавеси и некоторое время наблюдал за пейзажем. Движение пока было слабым. Навстречу им попалось несколько человек, направляющихся в город: крестьяне на телегах, полных сена или овощей, мужчина с козлом на веревочке, босой монах в серой кэсе. Когда ему наскучило, Хиромаса, наконец, угомонился. Он бросил взгляд на Сэймэя, который свернулся на куче своих подушек, прикрыл часть лица рукавом и, кажется, уснул. Хиромаса решил последовать его примеру, соорудил себе из подушек уютное гнездо, насколько можно это было сделать в воловьей повозке, взбил одну из них и с глубоким вздохом пристроил на нее голову. Через мгновение он сел, уставился на подушку, нагнулся к ней и принюхался. Так и есть. Лаванда и поздние осенние розы. Заподозрив неладное, он посмотрел на Сэймэя. Тот лукаво наблюдал за ним из-под рукава, в глазах его плясали маленькие ёкаи. – Сэймэй! – заорал Хиромаса и запустил в него подушкой.

* * *

К концу дня воловья повозка резко остановилась. Хиромаса, скатившись с подушек, проснулся, чувствуя себя будто пьяным от качки. Бормоча жалобы, он подполз к задку повозки и спрыгнул на землю. Сэймэй стоял на дороге, разговаривая с белым волом в упряжке. Он погладил его морду, и тот благодарно фыркнул носом. Хиромаса огляделся. – А где возничий? – У меня нет возничего, – Сэймэй похлопал вола по переносице в последний раз и вернулся к повозке. Встав на цыпочки, он раздвинул занавеси и выбросил несколько подушек со своей стороны. – У тебя нет возничего, – повторил Хиромаса и застонал, осознав, что они покинули Хэйан-кё в повозке, запряженной волшебным волом. Он посмотрел в глаза животному и сказал: – Только не говори мне, что на самом деле это какой-нибудь жук. Ты наложил заклятье на жука, и теперь тот думает, что он вол. Сэймэй вынырнул из-за занавесей повозки и озадаченно посмотрел на Хиромасу. – Нет, это обычный вол. Я просто попросил его доставить нас сюда. Хиромаса вздернул брови. – Ну конечно. – Животные намного умнее, чем думают люди, – Сэймэй снова сунулся в повозку. – Тогда почему он остановился? – Хиромаса, у тебя что, вообще нет никакого воображения? Он остановился потому, что я попросил его об этом, – Сэймэй отдернул занавеси еще дальше, вытащил из повозки огромный короб и всучил Хиромасе. – Неси. – Нести? – Хиромасе задался вопросом, откуда вообще взялся этот короб. Он не видел его в повозке, и был абсолютно уверен, что такой невозможно было спрятать под подушками Сэймэя. Он взял короб, пошатываясь под его тяжестью. Он никогда прежде не носил ничего тяжелее кото «кин». Короб же весил намного больше, чем деликатный музыкальный инструмент. Он поддернул короб поудобнее. – Что в нем? – Рис, – Сэймэй достал из повозки огромный казан. – Миски, чаши, овощи. Хиромаса вытаращился на него. – Куда мы идем? – Увидишь, – Сэймэй поставил два кувшина саке в большой казан, затем опять влез в повозку и вытащил оттуда нечто меховое. – А это еще что? – Волчьи шкуры, – Сэймэй свернул их и тоже запихнул в казан, навьючил его на себя и ухмыльнулся, – идем. – А как же повозка и вол? – Хиромаса шел за ним следом, шатаясь под весом короба. – Он вернется за нами через сорок дней. Хиромаса подавился воздухом, от веса короба, кажется, уже болели все мышцы до единой. Он проводил повозку и вола долгим тоскливым взглядом. – Нам далеко идти? Сэймэй подбородком указал направление: – Вон туда. Они шли по пересеченной местности, по высохшей до желтизны из-за невероятно долгого лета траве, по потрескавшейся окаменевшей грязи вдоль почти пересохшего ручья. Перед ними простирался лес, деревья по краю которого пестрели всеми оттенками от темно-зеленого до коричневого и красного. Лес покрывал гряду холмов и уходил в долину. Пейзаж выглядел мрачным и каким-то бесконечным. Хиромаса содрогнулся и обнял короб покрепче. – А что там? Но Сэймэй молча пошел вперед, здоровенный казан болтался на его руке у бедра, будто весил не больше лютни. Ворча, Хиромаса последовал за ним. Примерно через тридцать шагов Хиромаса уронил короб. Тот упал на землю с таким грохотом, что перепугал ближайших цикад настолько, что те разом замолкли. Хиромаса утер лицо рукавом и сморгнул пот, заливавший глаза. Руки скользили, и он даже не мог как следует ухватиться за углы короба. Наконец, он поднял его и успел пронести еще пару шагов прежде, чем короб снова выскользнул из его рук. Присев перед ним, Хиромаса уныло повесил голову и услышал запах собственного пота. Не надушенный своими обычными благовониями, Хиромаса принюхался и понял, что пахнет сейчас не так уж и неприятно. Он облизал верхнюю губу, пробуя пот на вкус. Его запах был уже иным, нежели тот, что был во флаконе Носик вчера. Когда он поднял глаза, Сэймэй стоял над ним. Пыль слегка припорошила белизну его каригину и складки темно-голубого дзюбана и светлых хакама под ним. – Короб слишком тяжелый, – пожаловался Хиромаса. Сэймэй был недоволен. Он пробормотал несколько слов и отступил. – Это лишь вопрос восприятия. Если ты будешь думать, что он слишком тяжелый, он и будет слишком тяжелым. Думай о нем, как о легком, и он станет легким, – он постучал пальцами по круглому боку казана. – Попробуй прямо сейчас. Я хочу добраться до нашего временного жилища до вечера. При упоминание о доме Хиромаса воспрянул духом. Он подхватил короб, удивился, что тот действительно стал намного легче, и пошагал за Сэймэем с новыми силами. Вскоре они достигли края леса. Земля изменилась, плотно утрамбованная грязь уступила место покрову из хвойных иголок, по которому стало мягче ступать. Из земли сплошь и рядом повылезали корни, корявые и узловатые, шумел папоротник, колючие ветки ежевики цеплялись за шелка. Деревья возвышались над ними, огромные и безмолвные. Глубинный ужас, которому нет названия, охватил Хиромасу, как только они вошли в лес. Он старался держаться поближе к Сэймэю, прижимая к себе короб и сгорбившись в позаимствованной накидке. Что-то с визгом выскочило из тени перед ними. Хиромаса сказал себе, что это просто птица или другое безвредное существо, а вовсе не тенгу или потерянная душа. Чтобы отвлечь себя, он попытался определить окружавшие их деревья и вспомнить их названия. Если он сможет их назвать, он будет в безопасности. Они шли, углубляясь в лес. Хиромаса спотыкался о корни, пинал шишки и ломал ветки. Сэймэй двигался с легкой грацией, казалось, его поступь по неровной земле сделалась особенно текучей и еще более плавной, чем на выложенных камнем террасах императорского дворца. Его шаги были мягкими, движения проворными. Наблюдая за ним, Хиромаса подумал, что Сэймэй напоминает ему животное – например, кошку, обходящую свою территорию. Думать о лисах ему совершенно не хотелось. Солнечный свет, словно отрезая лес от всего остального мира, в чаще почти исчез. Если бы Хиромасе захотелось увидеть небо, пришлось бы его еще поискать – деревья нависали над ними, ветви загораживали видимость. Красные и золотые листья, медленно кружась, падали им под ноги и напоминали Хиромасе танцующее порхание Мицумуси, когда она возвращалась в свой истинный облик бабочки. Он даже пожалел, что она не отправилась в путешествие с ними вместе. При всех ее странностях, Мицумуси была бы хоть чем-то хорошо знакомым в этом пугающем диком лесу. Сэймэй остановился. Хиромаса прислонил короб к стволу и подпер его животом, давая отдых рукам. – Мы что… – он запнулся, боясь завершить свой вопрос и произнести вслух страшное слово: «заблудились?», но вместо этого хитро выкрутился, – … уже пришли? – Да, – Сэймэй оставался неподвижным, глядя на что-то, чего Хиромаса не видел, затем указал, – там. Хиромаса посмотрел туда, куда указывал Сэймэй и увидел маленькую опушку, поваленное дерево и переплетение зарослей вокруг холмика. Он озадаченно взглянул на Сэймэя, лицо которого не выражало ровным счетом ничего. Хиромаса посмотрел еще раз на опушку. И, наконец, увидел. Холмик был не естественной частью ландшафта, а явно чем-то рукотворным – то ли землянка, то ли лачуга. Теперь, когда он понял, куда смотреть, он обнаружил новые детали: дикий плющ вился по стенам, ярко-зеленый мох покрывал почти всю покосившуюся крышу из желтовато-коричневых листьев тростника. – Это будет нашим домом на ближайшие сорок дней, – довольно произнес Сэймэй. – Наверное, нам придется подлатать крышу. Хиромаса уставился на него. Несмотря на то, что говорил Сэймэй во время поездки, Хиромаса представлял что-то вроде загородного дома – ничего грандиозного, конечно, но все же нормального размера и хотя бы с несколькими слугами. Он думал, что короб с запасами и казан были очередным розыгрышем Сэймэя. По дороге он уже навоображал себе, как прислуга встретит их угощением и саке, и фонарики будут освещать натопленные жаровнями комнаты… Вместо этого они собираются жить в лачуге, которая непригодна даже для содержания скота. Хиромаса не мог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства. Теша себя надеждой, что это все дурной сон, он последовал за Сэймэем к жалкой лачуге. Каждую минуту он ждал, что сейчас проснется, окажется в повозке, и в тот же миг Сэймэй повернется к нему и начнет потешаться, сообщив, что это была всего лишь шутка. Сэймэй выбрал путь через заросли ежевики и поставил казан у домика. Хиромаса с грохотом свалил короб рядом с ним, не заботясь о том, что содержимое перебьется. Ощущение нереальности происходящего не отпускало его. Ему хотелось смеяться, но ничего смешного в его положении не было. – Мой дед рассказывал мне об этом месте, – Сэймэй коснулся ладонью провисшего тростника. – Раньше это жилье принадлежало отшельнику. – Твой дед? – Хиромаса толкнул дверь, сплетенную из стеблей длинной травы, закрепленных на раме, она открылась и явила взору комнатку раза в два меньше дома Носик. В ней царила полная разруха. Что-то шуршало и попискивало в охапке гнилой соломы, видимо, когда-то служившей лежанкой. Земляной пол был украшен причудливым орнаментом лишайника. Запах сырой земли и гниющего дерева наполнял воздух, затхлый и тяжелый. Хиромаса в ужасе повернулся к Сэймэю: – Твой дед говорил тебе об этой… жалкой хибаре? – Она построена на земле моего деда, – бросил на него взгляд Сэймэй. – Я имею в виду моего деда по материнской линии. Догадка заставила Хиромасу похолодеть. Он сглотнул. – А-а… твой дед был… – он не смог заставить себя произнести это вслух. Вместо этого он беспомощно ткнул пальцем внутрь лачуги. – Там воняет. – В этом-то и весь замысел, – Сэймэя позабавила его брезгливость. Он снял с головы лакированную шапку, распустил пучок и встряхнул волосами, а затем завязал их в простой хвост на затылке. Зажав шапку подмышкой, он поднял казан и потащил его внутрь дома. Хиромаса уныло последовал за ним. Росту в нем было больше, чем в Сэймэе, и особенно вместе с придворной шапкой, так что он наткнулся на свисавший с крыши тростник и выругался, когда на него обвалился мох. Хиромаса снял шапку, нырнул внутрь и уже тогда с некоторым опасением выпрямился во весь рост. Сэймэй присел, разгружая казан. Кувшины с саке поставил у стены и встряхнул волчьи шкуры. Мех развернулся, и оказалось, что в шкуры были завернуты стрелы и лук Хиромасы. Хиромаса, увидев их, задохнулся. Сэймэй пожал плечами: – Ну, нам же надо что-то есть. – И во что, по-твоему, я должен буду стрелять? – В животных. Ты будешь убивать животных, которых мы потом будем кушать, – Сэймэй встал и повернулся к нему лицом, по губам скользнула его обычная усмешка. – Ты согласился это делать. На мгновение Хиромаса онемел. Когда он снова обрел дар речи, слова просто посыпались из него: – Я согласился попытаться изменить свой запах, чтобы мы могли остановить Носик и спасти двор и нас самих от превращения в благовоние призыва духов. Я согласился покинуть город, потому что я думал, что мы будем жить в твоем загородном доме. Я даже представить себе не мог, что мы собираемся жить, как крестьяне! – Чтобы изменить запах наших тел, мы должны полностью изменить каждый аспект нашей жизни, – в голосе Сэймэя сквозила страстность, которую не смогла скрыть даже разумность его слов. – Мы должны оставить запахи цивилизации позади. Мы будем мыться в природных источниках, есть мясо и спать на звериных шкурах. Мы будем пачкать руки в грязи и кататься в листьях, занимаясь любовью, до тех пор, пока мы не пропитаемся запахами друг друга и не создадим новый запах между нами. Хиромаса отвел взгляд. Он понимал, что Сэймэй прав, но его гордость восставала против таких ужасающих условий. Устыдившись того, что он столь поверхностен, Хиромаса пожаловался: – Сэймэй, я не могу здесь оставаться. Мы не можем здесь остаться, – он выделил голосом «мы». – После небольшой работы тут будут вполне сносные условия для проживания, – Сэймэй суетился в тесном пространстве, раскладывая волчьи шкуры и разглаживая их. Он встал, при этом нечаянно сбив головой сноп тростника, и быстро отпрыгнул, потому что на них немедленно обрушилась часть крыши. Он посмотрел вверх на небо через дыру и повернулся к Хиромасе с лучезарной улыбкой. – А вот тут мы теперь можем заложить очаг. – Ты серьезно хочешь, чтобы мы тут прожили сорок дней? При взгляде на Сэймэя с пятном грязи на щеке и тростниковой трухой в волосах, он попытался призвать все свое чувство юмора, но попытка провалилась, гнев и страх снова взяли верх. – Я никогда прежде не делал ничего подобного. Я понятия не имею, как чинят тростниковые крыши. Я даже не представляю, как рубить дрова и не знаю, как готовить… – Я знаю, – сказал Сэймэй. – В смысле, как готовить. Хотя тоже не представляю, как чинить крышу. Но мы можем научиться. – Я не хочу учиться! – Хиромаса не понимал, на кого он злится больше – на Сэймэя или на себя. Столица с ее удобствами уже казалась хрустальной мечтой. Чувство ужасной потери охватило его, и он набросился на Сэймэя. – Для тебя это все игра. Зачем ты притащил меня сюда? Спасти меня или показать, насколько мы с тобой разные?! На краткий миг в глазах Сэймэя плеснула боль, но обычное выражение отстраненной вежливости тут же вернулось на его лицо. Он попытался выйти из лачуги, но Хиромаса схватил его за рукав и остановил. Они напряженно смотрели друг другу в глаза, и меж ними повисла невыносимая тишина. Хиромаса сдался первым. – У тебя труха в волосах, – произнес он хрипло, поднял руку и принялся выбирать ее, стараясь не прикасаться к Сэймэю так, как бы ему сейчас в тоске хотелось прикоснуться. Сэймэй отвернулся, выдохнул: – Это не игра, – и вышел на улицу. Хиромаса вздохнул и потер лоб. Он расхаживал по периметру хижины, представляя себе, как будет жить тут следующие сорок дней. Он попытался представить и то, как он будет есть мясо. Он пробовал однажды перепела, но тот показался ему слишком странной пищей, жирной и с тяжелым вкусом. Сможет ли он съесть его снова? Сможет ли он заставить себя есть его целых сорок дней? Он уставился в прореху в крыше и подумал о том, как, наверное, станет зябко во влажном лесу, когда опустится вечер, передернулся и перевел внимание на волчьи шкуры. Присев, подобрал свой лук и колчан, полный стрел. Хиромаса был совсем не одет для охоты, но если это будет приятно Сэймэю, он пойдет и подстрелит птицу. Он погладил серый мех шкур. В конце концов, они обеспечат хоть какое-то тепло. Разум Хиромасы тут же услужливо предложил ему картину обнаженного Сэймэя, возлежащего на шкурах, с распущенными разметавшимися волосами. Хиромаса глубоко вздохнул. Желание скрутило его изнутри, когда он вспомнил слова Сэймэя о том, что они будут заниматься любовью, пока их запахи не смешаются. Он уставился на шкуры, затем неимоверным усилием воли заставил себя выйти из дома. Он нашел Сэймэя, собирающего хворост, неподалеку. Это показалось Хиромасе достаточно легким занятием, поэтому он присоединился. Он прислонил лук и колчан к поваленному стволу и закатал рукава. Они работали вместе молча, собирая упавшие ветки и складывая их под стеной лачуги. По мере того, как солнце клонилось к горизонту, лес становился темнее. Сэймэй уходил от хижины все дальше. Боясь остаться в одиночестве, Хиромаса поднял свое оружие и потихоньку пошел за ним. Вдруг Сэймэй замер. Он поднял голову, напряженно вытянувшись. Хиромаса хотел окликнуть его и спросить, что случилось, когда тот внезапно сорвался с места, и лишь только всплеск белого шелка, как вспышка молнии, сверкнула перед глазами Хиромасы, когда Сэймэй прыгнул в подлесок. Пара фазанов, пронзительно вереща, порскнули из своего укрытия и побежали сломя голову. Та, что поменьше, невзрачная серо-коричневая самка, потеряла своего самца и побежала в сторону. Хиромаса, разинув рот, наблюдал за тем, как Сэймэй ловит курицу. Между тем петух несся дальше, вопя во все горло, предупреждая таким образом об опасности остальных, и еще три самки в панике выскочили из кустов. Придя в себя, Хиромаса схватил лук и колчан и начал стрелять. К тому времени, когда он собирал стрелы – одна из них пронзила истошно вопящего фазана, а остальные воткнулись в деревья и землю – Хиромаса решил, что, в общем-то, жить в лесу не так уж и плохо. Его обычное хорошее настроение вернулось, и он с гордостью понес свою добычу обратно к лачуге. Сэймэй ждал его с курицей, безвольно свесившейся с рук. Гордость Хиромасы была несколько уязвлена. – Э-э… Я не в форме, – выдавил он прежде, чем Сэймэй отпустил очередное язвительное замечание. – Давно не упражнялся. Я был очень занят. Я… Сэймэй изогнул брови и улыбнулся.